Вот уже третью неделю путешествовал я по деревням Трансильвании в поисках материала для будущей книги о князе Владе Цепеше, известном более как князь Дракул… Могу легко вообразить приунывшего и заскучавшего читателя, который с разочарованным видом спешит отложить в сторону мое повествование. И он по-своему прав, так как за последние несколько десятилетий тема эта уже порядком набила оскомину, а развитие кинематографа способствовало появлению куда большего количества версий, чем могла предложить литература. Но в те молодые годы я намеренно пренебрегал Стокером, знаменитой «Симфонии ужаса» не было еще и в помине, а лучезарная персона князя Дракула меня интересовала не как романиста или историка, но как этнографа и фольклориста. Книга же была мною задумана как вполне научный труд — сборник записанных слово в слово народных преданий, тщательно воспроизводящих особенности народной речи и ни в коем случае не испытавших на себе литературной обработки.
Добавить в моё избранное
36 мин, 29 сек 11761
Мои «рекомендации» не произвели на баро ровным счетом никакого впечатления; он просто указал на место у костра рядом с собой. Почти сразу же собралась его семья. Младшие дети — или внуки, — игравшие неподалеку, время от времени подбегали к матерям перехватить что-то из еды.
Среди моего университетского окружения бытовала такая шутка: если обстоятельства нас вынуждали пренебречь правилами гигиены или заночевать в неподходящем месте, мы говорили: «Придется вспомнить, что мы этнографы». Напомнив себе, что я прежде всего этнограф и только во вторую очередь цивилизованный человек, я черными немытыми руками принялся за еду.
После того, как я разделил с хозяевами их трапезу, состоявшую из паприки (которая, впрочем, не оставила чувства насыщения), а семейство деликатно оставило нас наедине с баро, он счел удобным, наконец, расспросить меня, кто я таков, откуда иду и куда направляюсь. Я назвал свое имя, рассказал, чем занимаюсь и какова цель моих странствий.
— Ну и как, много записали? — поинтересовался баро. У него был приятный легкий акцент, какого я еще ни разу не встречал у известных мне цыган.
Я вынул заполненную до половины тетрадь, показал исписанные листы.
— Можно? — попросил баро.
Я протянул ему свои заметки, в которых обычные записи перемежались с одному мне понятной скорописью и транскрипцией, фиксирующей особенности произношения. Баро, судя по тому, как он внимательно просмотрел первые две страницы, знал грамоту. Остальное он просто пробежал глазами, пролистнул и с равнодушным видом вернул мне мое сокровище.
— Несерьезно все это, — бросил он небрежно и, помолчав немного, пояснил:
— Вот вы ходите по деревням, сапоги треплете, записываете все эти россказни, книжку потом напишете; а вы попробуйте — копните поглубже, расспросите: а откуда тебе, любезный, все это известно? Сам ли ты все это видел и в этом участвовал или с чужих слов рассказываешь?
— Обычно рассказчик с того и начинает, что сообщает: это, мол, произошло с моим братом, например, или «дед мой рассказывал», или «так старые люди говорят»…
— Вот-вот, — прервал меня баро. — То-то и оно, что брат видел, один мужик слыхал или родственник — седьмая вода на киселе, а сам этот ваш рассказчик, быть может, ни в какие такие истории и не попадал и ни с каким Дракулом лично не встречался. Так с какой же стати вы ему верите, будто так оно все и было на самом деле?
— Так ведь легенда на то она и легенда, что никогда нельзя поручиться наверняка, что все было именно так. Ни предание, ни легенду невозможно проверить на достоверность, но в этом-то и состоит вся их прелесть! А для ученого такое предание ценно не достоверностью, а само по себе: тем, что это памятник народной культуры. Для того, чтобы всё это не исчезло и не забылось, его нужно записать и сохранить.
— Стало быть, вы и сами не верите тому, чем занимаетесь?
— Ну почему же: я, например, глубоко убежден, что никакой народ нельзя изучать со стороны, и если ты хочешь его понять, прими его мировоззрение, обычаи и даже… уверуй в его богов. А иначе это пустое поверхностное занятие.
Баро прикурил от трубки, чубук которой изображал голову черта, выпустил в костер извилистую струйку дыма. Какое-то время стояла тишина, и только стреноженные кони, которые паслись поодаль, с фырканьем подскакивали на задних ногах.
— Сегодня вечером, — сказал он (хотя и так уже был вечер), — вы услышите историю, которая хоть и передается у нас уже пять или шесть поколений, но за достоверность ее могу поручиться не только я и моя семья, но и все наши цыгане, потому что… А впрочем, что я буду говорить? Услышите — сами всё поймете…
«Вечером» — означало в одиннадцатом часу ночи. Крестьянин в это время уже видит десятый сон, а у цыган жизнь в самом разгаре. Кто-то затягивает песню, и неторопливая беседа у костра сменяется пением, а затем и пляской, которая может продолжаться до глубокой ночи. Но в этот раз никто и не думал петь: все ждали Йоргу, дядьку баро, который слыл за лучшего рассказчика и который как раз и намеревался поведать ту самую достоверную историю. Я раскрыл тетрадь, заточил карандаш и устроился поближе у костра, так как было очень темно. Скоро пришел и сам Йорга — худой, темнолицый, годами пятнадцатью старше племянника. Вновь собралась семья, от соседних костров перебрались к нам другие цыгане. Дети, набегавшись за день, уже спали, а те, кто был постарше, присоединились к взрослым.
— Пхэн, какоро, — попросил баро.
— Все вы знаете, — начал Йорга, поприветствовав для начала «честную кумпанию», — что род наш с некоторых пор называется чёханешти. А известно ли вам, ромалэ, когда и в честь кого получили мы такое имя?
По насмешливо-лукавым взглядам нетрудно было догадаться, что цыгане, конечно же, знают, отчего да почему, и что вопрос старика относился, собственно, ко мне.
Среди моего университетского окружения бытовала такая шутка: если обстоятельства нас вынуждали пренебречь правилами гигиены или заночевать в неподходящем месте, мы говорили: «Придется вспомнить, что мы этнографы». Напомнив себе, что я прежде всего этнограф и только во вторую очередь цивилизованный человек, я черными немытыми руками принялся за еду.
После того, как я разделил с хозяевами их трапезу, состоявшую из паприки (которая, впрочем, не оставила чувства насыщения), а семейство деликатно оставило нас наедине с баро, он счел удобным, наконец, расспросить меня, кто я таков, откуда иду и куда направляюсь. Я назвал свое имя, рассказал, чем занимаюсь и какова цель моих странствий.
— Ну и как, много записали? — поинтересовался баро. У него был приятный легкий акцент, какого я еще ни разу не встречал у известных мне цыган.
Я вынул заполненную до половины тетрадь, показал исписанные листы.
— Можно? — попросил баро.
Я протянул ему свои заметки, в которых обычные записи перемежались с одному мне понятной скорописью и транскрипцией, фиксирующей особенности произношения. Баро, судя по тому, как он внимательно просмотрел первые две страницы, знал грамоту. Остальное он просто пробежал глазами, пролистнул и с равнодушным видом вернул мне мое сокровище.
— Несерьезно все это, — бросил он небрежно и, помолчав немного, пояснил:
— Вот вы ходите по деревням, сапоги треплете, записываете все эти россказни, книжку потом напишете; а вы попробуйте — копните поглубже, расспросите: а откуда тебе, любезный, все это известно? Сам ли ты все это видел и в этом участвовал или с чужих слов рассказываешь?
— Обычно рассказчик с того и начинает, что сообщает: это, мол, произошло с моим братом, например, или «дед мой рассказывал», или «так старые люди говорят»…
— Вот-вот, — прервал меня баро. — То-то и оно, что брат видел, один мужик слыхал или родственник — седьмая вода на киселе, а сам этот ваш рассказчик, быть может, ни в какие такие истории и не попадал и ни с каким Дракулом лично не встречался. Так с какой же стати вы ему верите, будто так оно все и было на самом деле?
— Так ведь легенда на то она и легенда, что никогда нельзя поручиться наверняка, что все было именно так. Ни предание, ни легенду невозможно проверить на достоверность, но в этом-то и состоит вся их прелесть! А для ученого такое предание ценно не достоверностью, а само по себе: тем, что это памятник народной культуры. Для того, чтобы всё это не исчезло и не забылось, его нужно записать и сохранить.
— Стало быть, вы и сами не верите тому, чем занимаетесь?
— Ну почему же: я, например, глубоко убежден, что никакой народ нельзя изучать со стороны, и если ты хочешь его понять, прими его мировоззрение, обычаи и даже… уверуй в его богов. А иначе это пустое поверхностное занятие.
Баро прикурил от трубки, чубук которой изображал голову черта, выпустил в костер извилистую струйку дыма. Какое-то время стояла тишина, и только стреноженные кони, которые паслись поодаль, с фырканьем подскакивали на задних ногах.
— Сегодня вечером, — сказал он (хотя и так уже был вечер), — вы услышите историю, которая хоть и передается у нас уже пять или шесть поколений, но за достоверность ее могу поручиться не только я и моя семья, но и все наши цыгане, потому что… А впрочем, что я буду говорить? Услышите — сами всё поймете…
«Вечером» — означало в одиннадцатом часу ночи. Крестьянин в это время уже видит десятый сон, а у цыган жизнь в самом разгаре. Кто-то затягивает песню, и неторопливая беседа у костра сменяется пением, а затем и пляской, которая может продолжаться до глубокой ночи. Но в этот раз никто и не думал петь: все ждали Йоргу, дядьку баро, который слыл за лучшего рассказчика и который как раз и намеревался поведать ту самую достоверную историю. Я раскрыл тетрадь, заточил карандаш и устроился поближе у костра, так как было очень темно. Скоро пришел и сам Йорга — худой, темнолицый, годами пятнадцатью старше племянника. Вновь собралась семья, от соседних костров перебрались к нам другие цыгане. Дети, набегавшись за день, уже спали, а те, кто был постарше, присоединились к взрослым.
— Пхэн, какоро, — попросил баро.
— Все вы знаете, — начал Йорга, поприветствовав для начала «честную кумпанию», — что род наш с некоторых пор называется чёханешти. А известно ли вам, ромалэ, когда и в честь кого получили мы такое имя?
По насмешливо-лукавым взглядам нетрудно было догадаться, что цыгане, конечно же, знают, отчего да почему, и что вопрос старика относился, собственно, ко мне.
Страница 2 из 10
