— Тоня! Знаешь, как по-украински спящая красавица?
Добавить в моё избранное
8 мин, 11 сек 15950
— Как?
— Дрыхнущая красуня.
Тоня открыла глаза. С темного потолка падал видимый, но не ощутимый снег, в котором вырисовывался высокий силуэт в длинном пальто с поднятым воротником.
— Роман, в следующий раз появись пожалуйста на фоне джунглей, а то в квартире и так холод собачий.
Снег редел. Правильное бледное лицо с ясными кошачьими глазами становилось более и более отчетливым. Тоня повернулась к стене, спрятавшись под одеяло с головой:
— Говорят же люди: выспимся на том свете, а ты все не спишь, приведение несчастное — Антонида вскочила с постели. Будильник не прозвенел: Рома, блин! По ночам спать не даешь, хоть раз разбудил бы вовремя! Она быстро натянула рваные черные колготки, застегнула перламутровые пуговицы на сбежавшемся розовом платье, собрала в попуасский хвост нечесанные крашенные в рыжий цвет волосы, накинула темно-оранжевое короткое пальто, мазанула, неглядя, губы жирной пурпурной помадой и уже на ходу, в прихожей, втиснула ноги в красные с серыми тещинами туфли. Тяжелая дверь с невыносимым скрипом открылась, грянуло шикарное танго. По сверкающей на солнце пыльной улице пронесся безжалостный мартовский ветер, сбивая шедших стройными рядами положительных мужчин среднего роста, одетых в одинаково серое. Каждый из них придерживал на ходу шляпу, мечтавшую сорваться и вместе с другими шляпами улететь в дальние края. Антонида торопилась на работу. Она попыталась прорваться через монотонную толпу серых мужчин, но крайний из них подхватил ее за талию и в ритме танго она поплыла по улице передаваемая из рук в руки, к счастью в нужном направлении. Антонида касалась их щек губами, оставляя блестящие алые следы помады.
— Что это за мелодия? — спросила она одного из своих партнеров.
— Тонго Марианна — ответили хором все.
По голой сухой земле ветер гнал бурые полуистлевшие листья, потоки пыли, скомканную бумагу. За стеклянной стеной, полукругом огибавшей зал кафе с зеркальными колоннами, за одним из столов сидела она, — Атнонида рыжая, то есть Тонька-Офелия — уборщица и сторож этого заведения. Кличку Офелия она получила за свою нечесанную шевелюру и общий мечтательно-рстрепанный вид. Из под сложенных домиком ладоний Антонида смотрела на стакан неподвижно стоявший на столе, тень стакана мерно покачивалась: Интересно. А! это просто лампа качается: трамвай прошел
— Что за гадость ты пьёшь? — полупрозрачная фигура опустилась на стул напротив, просвечивая скозь него.
Пальто из искуственной кожи топорщилось ломанными складками. Длинные темные волосы падали на небритое лицо. Воспаленные от бессонницы темно-зеленые глаза насмешливо щурились.
— Не рада мне?
— Отвали ублюдок.
— Ну вот. Теперь ублюдок. А раньше как звала! Ромочка, Ромашка, зорька моя ясная. Остыла ты ко мне, Антонида, разлюбила.
Тоня с диким рёвом швырнула стакан в прозрачного гостя. Стакан пролетел сквозь него и разбился о стеклянную колонну, оставив на ней лучистую трещину. Роман расхохотался:
— А теперь бутылкой, нет, там ещё что-то осталось, лучше стулом. Буйная какая. Может у тебя белая горячка/
Тоня пнула ногой стул на котором он сидел. Стул упал, а Роман продолжал сидеть, как бы на невидимом стуле.
— Ах какая маленькая воинственная женщинка!
— Зачем ты вернулся?!
— Соскучился.
— У, сволочь, я знаю чего ты добиваешься.
— А что тебе терять? Все давно пропито.
Тоня лежала на распаренной тридцатиградусной жарой траве и смотрела в синее небо. Над ней плыла густая глубокая тень. Переливающаяся на солнце масса листьев, как чешуйчатый золотой дракон с шумом раскачивалась на ветру. Земля была упругая и тёплая, как сильное тело, но жёсткие травинки и маленькие насекомые покалывали тонкую, еще не загорелую кожу. Сон, как беспокойный комар, то кружил перед лицом, то удалялся.
— Тонь, пойдём поплаваем!
— Иду мам!
Она резко встала, сделала несколько шагов и остановилась на краю песчанного обрыва. Волна веером расстелилась у подножья. Голова закружилась. Остров на котором она стояла плавно покачивался.
— Мам, как ты думаешь, это любовь? Что-нибудь получится?
— Тонечка, в двенадцать лет рано думать о таких вещах.
— В двенадцать?***
— Эй, Офелия, крыса старая, проснись! Что это ты здесь учинила? Убирай скорее, пока деректрисса не пришла!
— А, Ленчик, это ты? Блин, когда просыпаюсь не помню сколько мне лет.
— Будешь так пить, однажды проснёшься и не вспомнишь кто ты такая.
— Может оно и лучше было бы. А ты, зелёное насаждение, не ори на меня. Ща все уберу.
Тоня шла вдоль дороги. Ветер дул в спину. За ней медленно ехала жёлтая машина.
— Садись лапочка.
— Бабок нет.
— А за любовь?
— С утра пораньше? Выпить есть?
— Есть.
— Что?
— Дрыхнущая красуня.
Тоня открыла глаза. С темного потолка падал видимый, но не ощутимый снег, в котором вырисовывался высокий силуэт в длинном пальто с поднятым воротником.
— Роман, в следующий раз появись пожалуйста на фоне джунглей, а то в квартире и так холод собачий.
Снег редел. Правильное бледное лицо с ясными кошачьими глазами становилось более и более отчетливым. Тоня повернулась к стене, спрятавшись под одеяло с головой:
— Говорят же люди: выспимся на том свете, а ты все не спишь, приведение несчастное — Антонида вскочила с постели. Будильник не прозвенел: Рома, блин! По ночам спать не даешь, хоть раз разбудил бы вовремя! Она быстро натянула рваные черные колготки, застегнула перламутровые пуговицы на сбежавшемся розовом платье, собрала в попуасский хвост нечесанные крашенные в рыжий цвет волосы, накинула темно-оранжевое короткое пальто, мазанула, неглядя, губы жирной пурпурной помадой и уже на ходу, в прихожей, втиснула ноги в красные с серыми тещинами туфли. Тяжелая дверь с невыносимым скрипом открылась, грянуло шикарное танго. По сверкающей на солнце пыльной улице пронесся безжалостный мартовский ветер, сбивая шедших стройными рядами положительных мужчин среднего роста, одетых в одинаково серое. Каждый из них придерживал на ходу шляпу, мечтавшую сорваться и вместе с другими шляпами улететь в дальние края. Антонида торопилась на работу. Она попыталась прорваться через монотонную толпу серых мужчин, но крайний из них подхватил ее за талию и в ритме танго она поплыла по улице передаваемая из рук в руки, к счастью в нужном направлении. Антонида касалась их щек губами, оставляя блестящие алые следы помады.
— Что это за мелодия? — спросила она одного из своих партнеров.
— Тонго Марианна — ответили хором все.
По голой сухой земле ветер гнал бурые полуистлевшие листья, потоки пыли, скомканную бумагу. За стеклянной стеной, полукругом огибавшей зал кафе с зеркальными колоннами, за одним из столов сидела она, — Атнонида рыжая, то есть Тонька-Офелия — уборщица и сторож этого заведения. Кличку Офелия она получила за свою нечесанную шевелюру и общий мечтательно-рстрепанный вид. Из под сложенных домиком ладоний Антонида смотрела на стакан неподвижно стоявший на столе, тень стакана мерно покачивалась: Интересно. А! это просто лампа качается: трамвай прошел
— Что за гадость ты пьёшь? — полупрозрачная фигура опустилась на стул напротив, просвечивая скозь него.
Пальто из искуственной кожи топорщилось ломанными складками. Длинные темные волосы падали на небритое лицо. Воспаленные от бессонницы темно-зеленые глаза насмешливо щурились.
— Не рада мне?
— Отвали ублюдок.
— Ну вот. Теперь ублюдок. А раньше как звала! Ромочка, Ромашка, зорька моя ясная. Остыла ты ко мне, Антонида, разлюбила.
Тоня с диким рёвом швырнула стакан в прозрачного гостя. Стакан пролетел сквозь него и разбился о стеклянную колонну, оставив на ней лучистую трещину. Роман расхохотался:
— А теперь бутылкой, нет, там ещё что-то осталось, лучше стулом. Буйная какая. Может у тебя белая горячка/
Тоня пнула ногой стул на котором он сидел. Стул упал, а Роман продолжал сидеть, как бы на невидимом стуле.
— Ах какая маленькая воинственная женщинка!
— Зачем ты вернулся?!
— Соскучился.
— У, сволочь, я знаю чего ты добиваешься.
— А что тебе терять? Все давно пропито.
Тоня лежала на распаренной тридцатиградусной жарой траве и смотрела в синее небо. Над ней плыла густая глубокая тень. Переливающаяся на солнце масса листьев, как чешуйчатый золотой дракон с шумом раскачивалась на ветру. Земля была упругая и тёплая, как сильное тело, но жёсткие травинки и маленькие насекомые покалывали тонкую, еще не загорелую кожу. Сон, как беспокойный комар, то кружил перед лицом, то удалялся.
— Тонь, пойдём поплаваем!
— Иду мам!
Она резко встала, сделала несколько шагов и остановилась на краю песчанного обрыва. Волна веером расстелилась у подножья. Голова закружилась. Остров на котором она стояла плавно покачивался.
— Мам, как ты думаешь, это любовь? Что-нибудь получится?
— Тонечка, в двенадцать лет рано думать о таких вещах.
— В двенадцать?***
— Эй, Офелия, крыса старая, проснись! Что это ты здесь учинила? Убирай скорее, пока деректрисса не пришла!
— А, Ленчик, это ты? Блин, когда просыпаюсь не помню сколько мне лет.
— Будешь так пить, однажды проснёшься и не вспомнишь кто ты такая.
— Может оно и лучше было бы. А ты, зелёное насаждение, не ори на меня. Ща все уберу.
Тоня шла вдоль дороги. Ветер дул в спину. За ней медленно ехала жёлтая машина.
— Садись лапочка.
— Бабок нет.
— А за любовь?
— С утра пораньше? Выпить есть?
— Есть.
— Что?
Страница 1 из 3
