Я старый и дряхлый человек. Через месяц мне исполнится 89 лет. Если, конечно, доживу. Нет, меня добьют не болячки, не три осколка от фашистских снарядов, застрявших в моём теле, которые не дают о себе забыть, нет, меня угробят соседи. Особенно эта Люська, ранняя шлюшка, та ещё оторва.
Добавить в моё избранное
8 мин, 33 сек 196
Несмотря на неблагоприятные условия (мать и во время беременности пила и курила не переставая) Люська росла на удивление здоровой девочкой. Почти не болела. Правда с умишком были проблемы: с горем пополам закончила семь классов на чахоточные тройки, затем школу бросила, посчитав, что занимается ерундой. Скучно. Тусовки, дискотеки куда приятнее. К тому же Люська довольно рано оформилась в весьма приятную наружностью девушку. Стройная, ладная, с симпатичной мордашкой. Но за погляд, как известно, денег не платят, поэтому Люська, осознав, что её тело товар, активно занялась «реализацией». Ума хватило, однако, не влезть в кабалу к сутенёрам: вдвоём с подружкой промышляли индивидуалками. Вечерами частенько их можно было видеть дефилирующими в коротюсеньких юбочках по Большой Пушкарской. Быстрые секс-услуги в авто.
К двадцати годам Люська перепробовала, кажется, всё: и наркоту и проституцию. Что поразительно: наркоманкой не стала, и не повторила глупость бабки и матери — не обзавелась, как она выражалась спиногрызом. Похоже, всего Люська так перекушалась, что началась изжога, и она мудро (если, конечно, подходит это слово к данной ситуации) решила: всё, хватит. И забеременела. С намерением родить.
Мать приняла новость в штыки:
— Дура! Кретинка! Зачем тебе это надо? Ты много хорошего от меня видела? На меня не рассчитывай: я пальцем не шевельну, чтобы тебе помочь. Я с тобой не нянчилась, а с твоим ублюдком и подавно не буду. С тобой дядь Витя возился, а тебе будет полный облом: с него уже песок сыпется, не сегодня-завтра сыграет в ящик. Никто тебе не поможет. Иди, бестолочь, выскрёбывай, пока не поздно!
— Не собираюсь. Я уже всё решила.
— Идиотка! Ну, точно, шизанутая идиотка!
Мать ушла, хлопнув дверью. И больше не появлялась. По слухам, прилипла к одному приятелю-алкашу, стали жить в гражданском браке.
Беременность Люську нисколько не изменила. Я имею в виду характер. Осталась такой же грубиянкой, хамкой, как говорится, ни стыда, ни совести. Что бесило больше всего, так это её неряшливость: стирается, весь пол забрызгает, и не вытрет, как не напоминай.
— Тебе мешает? Вытри. Мне не мешает.
Посуду помоет, раковина вся жирная, противно подходить. Скажешь, в ответ поток брани:
— Заколебал, старый! Противно? Вымой. Отвянь!
Я уже не говорю про залитую плиту…
Образ жизни, правда, поменялся. Прежде всего, Люська сутками торчала дома, либо дрыхла без задних ног, либо слушала мозгодробящую музыку. Во время слишком частых перекуров на кухне,… запоем читала Донцову. Гости были редки, в основном парни, которые оставались ночевать, а утром рано уходили. Так было месяцев пять, потом живот у Люськи резко выпятился и, похоже, её вид уже не притягивал парней. По-всему ей и самой уже ничего этого не нужно было. Мир сузился, и он её устраивал. Долгое спаньё, «музыка», Донцова, вечерами телефонные пересуды с бывшими подружками. Иногда выползала на улицу, на часок, возвращалась с сумкой набитой пивными банками. Потом часами сидела на кухне, смолила, цедила пиво и проглатывала очередной бестселлер Донцовой.
Так было до сегодняшнего дня.
Выхожу на кухню, чайник поставить. Сидит Люська в ночнушке нараспашку, вульгарно развалясь на стуле. Форточка закрыта, дым коромыслом, на полу ошмётки сухой рыбы. В одной руке сигарета дымит, в другой банка пива.
— Свинство развела. Отвори форточку, дышать нечем.
— Не скрипи, дед. Дует. Мне простужаться нельзя.
— Это так ты о ребёнке беспокоишься? Травишь его в утробе…
Повернулась, глянула как-то странно:
— Дед, когда ты лыжи отбросишь? Зажился, поди, устал. Хочешь, помогу? Подушку попридержу, или вот в чай крысиный яд сыпану. А? Жалеешь ребёнка? Так подари ему свою комнату. Загнёшься, муниципалы заграбастают, а нам со спиногрызиком вторая комната не помешает. Мы тебя вспоминать будем, цветочки на могилку носить…
Вроде привык ко всем гадостям, что говорит Люська, старался мимо ушей пропускать, а тут так стало скверно. Дыхание сбилось, сердце точно в тисках зажали, да ещё и осколочки фашистские ожили, и точно торпеды устремились к сердцу. Удар — и свет померк. Последнее что помню: грохнулся на пол, ударился о мусорное ведро…
Неведомая сила сжимала и толкала меня вперёд. А вокруг кромешная тьма. И что странно: я не сопротивлялся, а напротив рвался вперёд. Значит, всё-таки есть душа? И она действительно двигается по тесному туннелю. Впереди должен быть свет, и… Как говорят верующие, я, вернее душа моя, предстанет пред Господом. И он решит, куда моей душе далее направиться: в ад или рай. Я атеист, но, думаю, прожил безгрешную жизнь, так что ад мне вряд ли назначат…
Стоп что это? Давление исчезло, по ощущениям, я будто выскользнул из скользкого лаза. И… попал в чьи-то руки. Не понял? Разве душа телесна?
Руки встряхнули меня, и… неведомая ладонь хлестнула по попе.
К двадцати годам Люська перепробовала, кажется, всё: и наркоту и проституцию. Что поразительно: наркоманкой не стала, и не повторила глупость бабки и матери — не обзавелась, как она выражалась спиногрызом. Похоже, всего Люська так перекушалась, что началась изжога, и она мудро (если, конечно, подходит это слово к данной ситуации) решила: всё, хватит. И забеременела. С намерением родить.
Мать приняла новость в штыки:
— Дура! Кретинка! Зачем тебе это надо? Ты много хорошего от меня видела? На меня не рассчитывай: я пальцем не шевельну, чтобы тебе помочь. Я с тобой не нянчилась, а с твоим ублюдком и подавно не буду. С тобой дядь Витя возился, а тебе будет полный облом: с него уже песок сыпется, не сегодня-завтра сыграет в ящик. Никто тебе не поможет. Иди, бестолочь, выскрёбывай, пока не поздно!
— Не собираюсь. Я уже всё решила.
— Идиотка! Ну, точно, шизанутая идиотка!
Мать ушла, хлопнув дверью. И больше не появлялась. По слухам, прилипла к одному приятелю-алкашу, стали жить в гражданском браке.
Беременность Люську нисколько не изменила. Я имею в виду характер. Осталась такой же грубиянкой, хамкой, как говорится, ни стыда, ни совести. Что бесило больше всего, так это её неряшливость: стирается, весь пол забрызгает, и не вытрет, как не напоминай.
— Тебе мешает? Вытри. Мне не мешает.
Посуду помоет, раковина вся жирная, противно подходить. Скажешь, в ответ поток брани:
— Заколебал, старый! Противно? Вымой. Отвянь!
Я уже не говорю про залитую плиту…
Образ жизни, правда, поменялся. Прежде всего, Люська сутками торчала дома, либо дрыхла без задних ног, либо слушала мозгодробящую музыку. Во время слишком частых перекуров на кухне,… запоем читала Донцову. Гости были редки, в основном парни, которые оставались ночевать, а утром рано уходили. Так было месяцев пять, потом живот у Люськи резко выпятился и, похоже, её вид уже не притягивал парней. По-всему ей и самой уже ничего этого не нужно было. Мир сузился, и он её устраивал. Долгое спаньё, «музыка», Донцова, вечерами телефонные пересуды с бывшими подружками. Иногда выползала на улицу, на часок, возвращалась с сумкой набитой пивными банками. Потом часами сидела на кухне, смолила, цедила пиво и проглатывала очередной бестселлер Донцовой.
Так было до сегодняшнего дня.
Выхожу на кухню, чайник поставить. Сидит Люська в ночнушке нараспашку, вульгарно развалясь на стуле. Форточка закрыта, дым коромыслом, на полу ошмётки сухой рыбы. В одной руке сигарета дымит, в другой банка пива.
— Свинство развела. Отвори форточку, дышать нечем.
— Не скрипи, дед. Дует. Мне простужаться нельзя.
— Это так ты о ребёнке беспокоишься? Травишь его в утробе…
Повернулась, глянула как-то странно:
— Дед, когда ты лыжи отбросишь? Зажился, поди, устал. Хочешь, помогу? Подушку попридержу, или вот в чай крысиный яд сыпану. А? Жалеешь ребёнка? Так подари ему свою комнату. Загнёшься, муниципалы заграбастают, а нам со спиногрызиком вторая комната не помешает. Мы тебя вспоминать будем, цветочки на могилку носить…
Вроде привык ко всем гадостям, что говорит Люська, старался мимо ушей пропускать, а тут так стало скверно. Дыхание сбилось, сердце точно в тисках зажали, да ещё и осколочки фашистские ожили, и точно торпеды устремились к сердцу. Удар — и свет померк. Последнее что помню: грохнулся на пол, ударился о мусорное ведро…
Неведомая сила сжимала и толкала меня вперёд. А вокруг кромешная тьма. И что странно: я не сопротивлялся, а напротив рвался вперёд. Значит, всё-таки есть душа? И она действительно двигается по тесному туннелю. Впереди должен быть свет, и… Как говорят верующие, я, вернее душа моя, предстанет пред Господом. И он решит, куда моей душе далее направиться: в ад или рай. Я атеист, но, думаю, прожил безгрешную жизнь, так что ад мне вряд ли назначат…
Стоп что это? Давление исчезло, по ощущениям, я будто выскользнул из скользкого лаза. И… попал в чьи-то руки. Не понял? Разве душа телесна?
Руки встряхнули меня, и… неведомая ладонь хлестнула по попе.
Страница 2 из 3
