Фандом: Ориджиналы. Проклятое колено ныло. И ладно бы бандитская пуля, как подобало бы хорошему криминальному психологу, а то ведь просто упала. Поскользнулась на какой-то тухлой помидорине в переулке, когда удирала от рецидивиста Петраке.
Добавить в моё избранное
115 мин, 16 сек 15015
— И что же у меня болит на этот раз? — я честно старалась спросить с сарказмом, но вышло нежно.
Он улыбнулся краешком губ, и я приложила все усилия для того, чтобы не улыбнуться в ответ.
— Я покажу.
Он обошёл меня сбоку, и я вдруг замерла, снова почуяв запах яблок, как во сне.
Широкая ладонь легла чуть ниже талии, на копчик, которым я ударилась (или это приснилось… То место ещё ныло, и боль отдавалась в спине. Но едва я ощутила сквозь брюки тепло чужих пальцев, как всё стихло. По позвоночнику прокатилась горячая волна так, что я выгнулась и закатила глаза. И только я собралась вышагнуть из недвусмысленных объятий Мариана…
— Больно, Кася? — его шёпот проник под кожу и пополз по спинному мозгу. — Больно вспоминать тот подвал? Наручники? Цепи? Грязный матрац? И их…
А вот это было действительно больно. Я вспомнила. Вспомнила, мать его, то, что вполне успешно похоронила в памяти двенадцать лет назад не без долгих сеансов психотерапии и мощных транквилизаторов. Закрыла на пудовый замок, а сверху придавила бетонной плитой. Теперь все запоры сломаны, дверь в подвал распахнута. А распятая на грязном полу Кассандра хрипло вопит от боли разбитым ртом.
На лбу выступил пот. Я задыхалась от боли. Хрипела, не умея больше набрать воздуха в грудь. Покачнулась в его руках. Ноги подогнулись.
Об этом знал только Игнат. А Мариан меня сломал. Убил. Растерзал.
Паническая атака наваливалась, как снежный ком — неотвратимо, страшно.
Мариан подхватил, не давая упасть:
— Хочешь, уберу боль? Я умею, ты знаешь.
— Ненавижу… помо… гите… Игнат!
И ад вернулся. Грязно-жёлтый ад, в котором ты — пустая оболочка без души, которую надевают на себя все, кто только захочет. Вонючая преисподняя, в которой каждый крик от нестерпимой боли душится кляпом. Пекло, мать его, в котором слёзы — единственное спасение, потому что от них всё вокруг размывается и становится нечётким, тем, что, возможно, не отпечатается в памяти. Но от этого не перестанет существовать.
Оно не кончалось. Повторялось раз за разом, как заевшая пластика, и я снова хотела одного: сдохнуть поскорее. Лишь бы больше не чувствовать ничего, не видеть, не слышать.
В жуткую какофонию чужого тяжёлого дыхания вдруг вплёлся неожиданный звук. Больше всего он походил на голос. Голос Мариана Робу. И я уцепилась за него, как за спасательный круг, отчаянно желая выбраться из этого ада.
— Ты слышишь, как бежит сквозь ночь
Река седых туманов?
Тебя стремится уволочь
С собой она обманом.
Я открыла глаза не в подвале, хвала небесам, а в комнате Мариана. Он обхватил ладонями моё мокрое лицо, залитое слезами, и не сводил пристального взгляда. Я попыталась что-нибудь сказать, но вместо этого из горла вышел только жалкий сип.
Мариан продолжал:
— Вдоль заповедных диких рощ,
Где мавки чешут косы,
Туман тебя несёт сквозь дождь,
Щекочет ноги босы.
Сердце откатилось от горла и стало стучать пореже. Я снова дышала. И жила.
Пятки действительно приятно защекотало, и губы дёрнулись в попытке улыбнуться. В глазах Мариана плескалось море, они больше не были серыми: лазурная волна накатывала на белый песчаный пляж, рассыпаясь мелким жемчугом. В этом море никого не топили, только купались.
А он всё говорил:
— Поёт окарина в лесу,
Зовёт в глухую чащу.
Туманом я тебя несу…
И губ твоих нет слаще.
Тут же вспомнился недавний сон. И туман в прихожей в лунном свете. Но стоило только открыть рот, чтобы спросить обо всём сразу, как Мариан накрыл его своими губами. И я ответила, обняв его за шею. Потому что это нужно было как воздух. Нужнее воздуха. И психиатр меня так не лечил.
Один бог знает, сколько мы целовались. Очнулась я только когда почувствовала его руки под блузкой. И отпрыгнула, осознавая, что только что гладила его шею и чёрные волосы. Левой рукой нащупала диктофон, который упал на пол и всё ещё, чтоб ему пусто было, записывал. Судорожно сунула его в рюкзак, не отводя взгляда от Ма… подозреваемого. В эту минуту я верила, что он — дьявол.
Он шагнул ко мне, и я шарахнулась.
Мариан склонил голову, и в его взгляде прочиталась обидная жалость.
— Не меня надо допрашивать, Кася. Спроси лучше у них про Николу Прутяну. У всех у них спроси.
Я даже не попыталась найти самого Папандреу, чтобы допросить: меня мотало, как космонавта после приземления. Трясло, как пенсионерку с синдромом Паркинсона. Так что я уже минут пять держалась за руль, тщетно пытаясь вернуть контроль над телом.
По пути в Чернаводэ я заехала в магазинчик «Вин ши баутурь». Уложив на заднее сиденье две бутылки коньяка, три лимона и плитку горького шоколада, я газанула до отделения полиции.
Он улыбнулся краешком губ, и я приложила все усилия для того, чтобы не улыбнуться в ответ.
— Я покажу.
Он обошёл меня сбоку, и я вдруг замерла, снова почуяв запах яблок, как во сне.
Широкая ладонь легла чуть ниже талии, на копчик, которым я ударилась (или это приснилось… То место ещё ныло, и боль отдавалась в спине. Но едва я ощутила сквозь брюки тепло чужих пальцев, как всё стихло. По позвоночнику прокатилась горячая волна так, что я выгнулась и закатила глаза. И только я собралась вышагнуть из недвусмысленных объятий Мариана…
— Больно, Кася? — его шёпот проник под кожу и пополз по спинному мозгу. — Больно вспоминать тот подвал? Наручники? Цепи? Грязный матрац? И их…
А вот это было действительно больно. Я вспомнила. Вспомнила, мать его, то, что вполне успешно похоронила в памяти двенадцать лет назад не без долгих сеансов психотерапии и мощных транквилизаторов. Закрыла на пудовый замок, а сверху придавила бетонной плитой. Теперь все запоры сломаны, дверь в подвал распахнута. А распятая на грязном полу Кассандра хрипло вопит от боли разбитым ртом.
На лбу выступил пот. Я задыхалась от боли. Хрипела, не умея больше набрать воздуха в грудь. Покачнулась в его руках. Ноги подогнулись.
Об этом знал только Игнат. А Мариан меня сломал. Убил. Растерзал.
Паническая атака наваливалась, как снежный ком — неотвратимо, страшно.
Мариан подхватил, не давая упасть:
— Хочешь, уберу боль? Я умею, ты знаешь.
— Ненавижу… помо… гите… Игнат!
И ад вернулся. Грязно-жёлтый ад, в котором ты — пустая оболочка без души, которую надевают на себя все, кто только захочет. Вонючая преисподняя, в которой каждый крик от нестерпимой боли душится кляпом. Пекло, мать его, в котором слёзы — единственное спасение, потому что от них всё вокруг размывается и становится нечётким, тем, что, возможно, не отпечатается в памяти. Но от этого не перестанет существовать.
Оно не кончалось. Повторялось раз за разом, как заевшая пластика, и я снова хотела одного: сдохнуть поскорее. Лишь бы больше не чувствовать ничего, не видеть, не слышать.
В жуткую какофонию чужого тяжёлого дыхания вдруг вплёлся неожиданный звук. Больше всего он походил на голос. Голос Мариана Робу. И я уцепилась за него, как за спасательный круг, отчаянно желая выбраться из этого ада.
— Ты слышишь, как бежит сквозь ночь
Река седых туманов?
Тебя стремится уволочь
С собой она обманом.
Я открыла глаза не в подвале, хвала небесам, а в комнате Мариана. Он обхватил ладонями моё мокрое лицо, залитое слезами, и не сводил пристального взгляда. Я попыталась что-нибудь сказать, но вместо этого из горла вышел только жалкий сип.
Мариан продолжал:
— Вдоль заповедных диких рощ,
Где мавки чешут косы,
Туман тебя несёт сквозь дождь,
Щекочет ноги босы.
Сердце откатилось от горла и стало стучать пореже. Я снова дышала. И жила.
Пятки действительно приятно защекотало, и губы дёрнулись в попытке улыбнуться. В глазах Мариана плескалось море, они больше не были серыми: лазурная волна накатывала на белый песчаный пляж, рассыпаясь мелким жемчугом. В этом море никого не топили, только купались.
А он всё говорил:
— Поёт окарина в лесу,
Зовёт в глухую чащу.
Туманом я тебя несу…
И губ твоих нет слаще.
Тут же вспомнился недавний сон. И туман в прихожей в лунном свете. Но стоило только открыть рот, чтобы спросить обо всём сразу, как Мариан накрыл его своими губами. И я ответила, обняв его за шею. Потому что это нужно было как воздух. Нужнее воздуха. И психиатр меня так не лечил.
Один бог знает, сколько мы целовались. Очнулась я только когда почувствовала его руки под блузкой. И отпрыгнула, осознавая, что только что гладила его шею и чёрные волосы. Левой рукой нащупала диктофон, который упал на пол и всё ещё, чтоб ему пусто было, записывал. Судорожно сунула его в рюкзак, не отводя взгляда от Ма… подозреваемого. В эту минуту я верила, что он — дьявол.
Он шагнул ко мне, и я шарахнулась.
Мариан склонил голову, и в его взгляде прочиталась обидная жалость.
— Не меня надо допрашивать, Кася. Спроси лучше у них про Николу Прутяну. У всех у них спроси.
Я даже не попыталась найти самого Папандреу, чтобы допросить: меня мотало, как космонавта после приземления. Трясло, как пенсионерку с синдромом Паркинсона. Так что я уже минут пять держалась за руль, тщетно пытаясь вернуть контроль над телом.
По пути в Чернаводэ я заехала в магазинчик «Вин ши баутурь». Уложив на заднее сиденье две бутылки коньяка, три лимона и плитку горького шоколада, я газанула до отделения полиции.
Страница 12 из 32
