Фандом: Ориджиналы. Проклятое колено ныло. И ладно бы бандитская пуля, как подобало бы хорошему криминальному психологу, а то ведь просто упала. Поскользнулась на какой-то тухлой помидорине в переулке, когда удирала от рецидивиста Петраке.
Добавить в моё избранное
115 мин, 16 сек 15016
Хотелось не просто выпить — всадить так, чтобы имя своё забыть к чертям собачьим.
Сабир уже гасил свет, когда я ввалилась в участок с пакетами и дикими глазами.
— Выпьем?
— Выпьем, Кася, — осторожно сказал он, косясь на пакеты. — Как не выпить? Надо.
Я закрыла входную дверь и достала «лекарство». Сабир зажёг настольную лампу, отодвинул журнал. По двум чайным чашкам, которые он достал из навесного шкафа, забулькал ароматный коньяк. В блюдце под тупым ножом брызнул едкой прозрачной кровью лимон. Зашуршала фольга от шоколада, дразня ароматом.
Молча мы всадили по три порции, молча, будто за чей-то упокой. Хотя я знала за чей: за упокой моей души. Наши тени от лампы качались на стене с инфостендом и тоже наклюкивались. Сабир тихо поглядывал на меня, пил да покрякивал.
Наконец благородный напиток заявил о себе в организме, и я начала беседу:
— Ты сам за каким дьяволом в полицию подался?
— Ну не виноград же мне растить, как Миклошу. И не инженером на станцию. А тут деньги какие-никакие. Миротворцем я был в Косово. Насмотрелся там… с американцами в основном выпивали. Богато живут эти янки, скажу я тебе, Кася! И кормят их мясом, ни разу их голодными не видал, и автоматы М-16 у них справные, новенькие, хотя против калашниковых — тьфу, конечно. С русскими-то редко мы… страшные они. Голодные вечно. Глаза злые. Точно звери. Хреново у них было и с едой, и с техникой. Да и не надо им техники. Они сами — оружие. Поляк у нас был, Янек. Сунулся как-то к ним, мол, захватчики проклятые, убирайтесь к своим медведям, и всё прочее в том же духе. Утром нашли Янека, в карауле он стоял. Холодный весь. Ни одного синяка…
В Боснии и Герцеговине потом был… Не навести нигде порядка, пока эти проклятые политики людьми, что твоими камнями, швыряются. Навык-то вот военный остался. А куда я с ним, кроме как в полицию? Хоть бы дома порядок навести.
— Выпьем.
— А то ж!
— А ты, Кася, зачем в эти психологи подалась? Игнат говорил, ты раньше следователем была. Да таким, что иные мужики бы позавидовали. Я его спрашивал, а он отшучивался только.
Я вздохнула. Можно было сказать «Не твоего ума дело» или что-нибудь в этом роде. Но Мариан сегодня вскрыл меня наживую, безо всякой анестезии. И внутри всё снова воспалилось и болело, как пятнадцать лет назад. И чтобы избавиться от этого душевного перитонита оставался только один выход: выпустить гной. Очиститься от заразы. Даже если Сабир это разнесёт по всему Чернаводэ, а Магда будет обсасывать каждую мою косточку с клиентами в своей парикмахерской. Впрочем, если разнесёт, он знает, что его ждёт за это от Игната.
Я глотнула коньяка. Подержала во рту, как рекомендовали лучшие дегустаторы, почувствовала, как градус опьянения поднялся. И начала.
— Видишь вот этот шрам на лбу? Ну вот… Мы не здесь начинали вместе работать, в Констанце. Начальником был тогда Танасе. Мы с Игнатом вместе раскрыли два дела по горячим следам. И взяли Петраке… А потом стали женщины в городе пропадать. Без следа. Пятнадцать за месяц, Саб. И никто ничего не видел. По всему городу на столбах и по новостям фото пропавших. Жертвы друг с другом ничем не связаны. Констанца — портовый город, ты же знаешь. И я тогда грешила всё на море: туда тела могли утилизировать. Внедрили мы в порт своего, и через две недели он случайно подслушал за контейнерами чей-то разговор. Подонков было трое. Один из них был братом грузчика, второй водителем. Они держали жертв в каком-то деревенском подвале, насиловали… а по ночам тела бросали в старый колодец. Наш человек больше на связь не вышел — третий из них оказался слишком умным и убрал подозрительного, по его мнению, типа. И мы снова остались у разбитого корыта: описать их наш агент не успел. Из Бухареста тогда, помню, пришёл прямой приказ найти и обезвредить немедленно, иначе всё отделение распустят, а в городе введут чрезвычайное положение. Но не это нас подгоняло. Родня жертв. Они с утра до ночи пороги обивали: мужья, дети. Тогда-то и решили на живца ловить. Я вызвалась сама: не могла больше в глаза родни погибших смотреть…
Бокал опустел, и я постучала по кромке. Сабир быстро наполнил его и себя не забыл. Потому что на трезвую голову такое не слушают и не рассказывают. Иначе можно сойти с ума.
— Зацепка была одна — тот водитель. В нём никто не был уверен, поэтому следили за всеми, областных всех подняли. Только третьего недооценили. Он всё планировал. У них было две машины, в одну жертва садилась, заезжали во дворы, меняли коней и водителя. И след терялся. Они хлороформом меня, а я им в зубы… вот один мне в лоб так зарядил, что шрам остался. Помню, кровь ручьём бежала, все глаза залила, ничего не видать…
Я замолчала.
— Взяли их? Мудаков этих? — не выдержал Сабир.
— Взяли. Но не сразу. Через сутки.
Он опустил глаза. Вздохнул. Понял.
— Игнат с опергруппой нашёл тот подвал.
Сабир уже гасил свет, когда я ввалилась в участок с пакетами и дикими глазами.
— Выпьем?
— Выпьем, Кася, — осторожно сказал он, косясь на пакеты. — Как не выпить? Надо.
Я закрыла входную дверь и достала «лекарство». Сабир зажёг настольную лампу, отодвинул журнал. По двум чайным чашкам, которые он достал из навесного шкафа, забулькал ароматный коньяк. В блюдце под тупым ножом брызнул едкой прозрачной кровью лимон. Зашуршала фольга от шоколада, дразня ароматом.
Молча мы всадили по три порции, молча, будто за чей-то упокой. Хотя я знала за чей: за упокой моей души. Наши тени от лампы качались на стене с инфостендом и тоже наклюкивались. Сабир тихо поглядывал на меня, пил да покрякивал.
Наконец благородный напиток заявил о себе в организме, и я начала беседу:
— Ты сам за каким дьяволом в полицию подался?
— Ну не виноград же мне растить, как Миклошу. И не инженером на станцию. А тут деньги какие-никакие. Миротворцем я был в Косово. Насмотрелся там… с американцами в основном выпивали. Богато живут эти янки, скажу я тебе, Кася! И кормят их мясом, ни разу их голодными не видал, и автоматы М-16 у них справные, новенькие, хотя против калашниковых — тьфу, конечно. С русскими-то редко мы… страшные они. Голодные вечно. Глаза злые. Точно звери. Хреново у них было и с едой, и с техникой. Да и не надо им техники. Они сами — оружие. Поляк у нас был, Янек. Сунулся как-то к ним, мол, захватчики проклятые, убирайтесь к своим медведям, и всё прочее в том же духе. Утром нашли Янека, в карауле он стоял. Холодный весь. Ни одного синяка…
В Боснии и Герцеговине потом был… Не навести нигде порядка, пока эти проклятые политики людьми, что твоими камнями, швыряются. Навык-то вот военный остался. А куда я с ним, кроме как в полицию? Хоть бы дома порядок навести.
— Выпьем.
— А то ж!
— А ты, Кася, зачем в эти психологи подалась? Игнат говорил, ты раньше следователем была. Да таким, что иные мужики бы позавидовали. Я его спрашивал, а он отшучивался только.
Я вздохнула. Можно было сказать «Не твоего ума дело» или что-нибудь в этом роде. Но Мариан сегодня вскрыл меня наживую, безо всякой анестезии. И внутри всё снова воспалилось и болело, как пятнадцать лет назад. И чтобы избавиться от этого душевного перитонита оставался только один выход: выпустить гной. Очиститься от заразы. Даже если Сабир это разнесёт по всему Чернаводэ, а Магда будет обсасывать каждую мою косточку с клиентами в своей парикмахерской. Впрочем, если разнесёт, он знает, что его ждёт за это от Игната.
Я глотнула коньяка. Подержала во рту, как рекомендовали лучшие дегустаторы, почувствовала, как градус опьянения поднялся. И начала.
— Видишь вот этот шрам на лбу? Ну вот… Мы не здесь начинали вместе работать, в Констанце. Начальником был тогда Танасе. Мы с Игнатом вместе раскрыли два дела по горячим следам. И взяли Петраке… А потом стали женщины в городе пропадать. Без следа. Пятнадцать за месяц, Саб. И никто ничего не видел. По всему городу на столбах и по новостям фото пропавших. Жертвы друг с другом ничем не связаны. Констанца — портовый город, ты же знаешь. И я тогда грешила всё на море: туда тела могли утилизировать. Внедрили мы в порт своего, и через две недели он случайно подслушал за контейнерами чей-то разговор. Подонков было трое. Один из них был братом грузчика, второй водителем. Они держали жертв в каком-то деревенском подвале, насиловали… а по ночам тела бросали в старый колодец. Наш человек больше на связь не вышел — третий из них оказался слишком умным и убрал подозрительного, по его мнению, типа. И мы снова остались у разбитого корыта: описать их наш агент не успел. Из Бухареста тогда, помню, пришёл прямой приказ найти и обезвредить немедленно, иначе всё отделение распустят, а в городе введут чрезвычайное положение. Но не это нас подгоняло. Родня жертв. Они с утра до ночи пороги обивали: мужья, дети. Тогда-то и решили на живца ловить. Я вызвалась сама: не могла больше в глаза родни погибших смотреть…
Бокал опустел, и я постучала по кромке. Сабир быстро наполнил его и себя не забыл. Потому что на трезвую голову такое не слушают и не рассказывают. Иначе можно сойти с ума.
— Зацепка была одна — тот водитель. В нём никто не был уверен, поэтому следили за всеми, областных всех подняли. Только третьего недооценили. Он всё планировал. У них было две машины, в одну жертва садилась, заезжали во дворы, меняли коней и водителя. И след терялся. Они хлороформом меня, а я им в зубы… вот один мне в лоб так зарядил, что шрам остался. Помню, кровь ручьём бежала, все глаза залила, ничего не видать…
Я замолчала.
— Взяли их? Мудаков этих? — не выдержал Сабир.
— Взяли. Но не сразу. Через сутки.
Он опустил глаза. Вздохнул. Понял.
— Игнат с опергруппой нашёл тот подвал.
Страница 13 из 32
