Кто убил Риту Хойда?

Он почти успел. Понимаешь? Почти.

Сабир смотрел так внимательно, будто видел то же, что и я тогда: потные рожи, искажённые похотью. Грязные каменные стены. И вонь немытых тел.

Я кисло улыбнулась:

— Теперь я временно в отставке. С правом замещения и ведения расследований… Оттрубила семь лет по криминалистике и психологии. Консультирую, пишу вердикты. Закрываю в тюрьме подонков, которые вырезают девчонкам яичники и при этом косят под клиентов психиатрички.

— И страшно хочешь вернуться в штат, да?

Я грустно усмехнулась.

— Что, так заметно?

Саб развёл руками.

— Ты как терьер в это дело вцепилась. Чего ж не вернёшься, если горит у тебя душа?

Я молча опрокинула полбокала.

— Ясн, — констатировал он. — Боишься.

— Сапожник без сапог, — я пьяно усмехнулась. — Психолог с паникой. Крминалст… с… крмнл…

— Ладно, — он засмеялся, — давай-ка по домам. Моя Флорина уже вернулась, наверное. Заревнует.

Я вдруг вспомнила острые щелчки ножниц Магды у самого уха и вскинулась:

— Слушай, Саб… А что ты знаешь про Николу Прутяну?

Он встретил мой взгляд тревожно, и пришлось по-птичьи склонить голову, чтобы показаться пьяненькой и глупой. Глупая-преглупая Кассандра.

— Откуда ты про него знаешь?

— В магазине услышала. Давай дело его глянем?

— Нечего и глядеть, — сердито буркнул он. — Любил. Страдал. Повесился… мы с Игнатом его вместе с сосны снимали. А он уже застыл. Тоже, знаешь ли, приятное занятьице!

— Странно это, Саб… — я посмотрела на него сквозь донышко пустой бутылки, как через подзорную трубу, будто он слишком далеко от меня. — Для священника-то от любви вешаться. Как-никак служитель веры. Как же его угораздило в Ленуту Папандреу влюбиться?

— А так, — Сабир рассердился вопросу, — как у нас Кася Деменитру в Мариана Робу влюбилась?

Я выронила бутылку, и она разбилась. Напарник и по совместительству собутыльник выругался и отправился за веником. А я открыла средний ящик шкафа и вытащила оттуда простой, но очень важный ключ.

Ключ к тайне

Глухая чёрная ночь накрыла беспокойный Чернаводэ. Тишина окутала мой дом, как плотная марама, в которую когда-то заворачивались румынки — не слышно ни шума проезжающих машин, ни воплей редких загулявших пьяных. Только тиканье часов, которое может свести с ума. Дикий пульс, заставляющий то сбросить одеяло, то снова в нём спрятаться по самую шею, то стиснуть в объятьях подушку, то запустить её в стену. Короткая сорочка мешала. Шорты давили.

В голове сквозняком гуляла старая песня:

Когда задуют вдруг ветра,

Когда тебя не будет рядом,

И поредевшим листопадом

Следы былого занесет,

Тогда пойму — пришла пора,

Спешить мне никуда не надо,

И усмирить пора досаду

И, знать, никто не позовет…

Да сколько же надо выпить, чтобы заснуть мертвецким сном?! Но и так было ясно, что не в выпивке дело. Я вышла в прихожую и прислонилась лбом к холодной и гладкой входной двери, чтобы остыть. В крови бродил лунный свет, а алкоголь почти выветрился.

Мне уже сорок.

Последние слова Сабира о Мариане кружились в мыслях стервятниками и клевали, клевали, клевали.

Я больше не могу.

Пальцы сжались, и ногти зацарапали по пластику, отделанному под дерево.

Хватит…

Я досчитала до десяти и рывком открыла дверь. Ловля на живца сработала. На крыльце стоял Мариан, облитый лунным светом. Звёздный свет искрился в глазах. На губах играла тонкая усмешка.

— Впустишь меня?

Я вышла и встала рядом, сложив руки на груди.

— Сам, значит, войти не можешь… и что будет, если впущу?

— Я избавлю тебя от боли. Если хочешь, все они умрут.

Я даже не стала спрашивать, откуда он знает о том, как я желаю им всем смерти. А зачем? Какой в этом смысл?

Просто было уже слишком. Просто после его слов накрыла такая волна боли и ярости, что я схватила его за грудки и хорошенько встряхнула.

— Да что ты привязался ко мне, нелюдь?! От боли меня избавить хочешь? А если эта боль мне каждый раз напоминает какими мразями вы, мужики, бываете?!

Я оттолкнула его что было сил. А потом, когда пелена ярости немного спала, поняла, что нечаянно впихнула его в дом. Не приглашая. Но остановиться уже не могла.

— Что же ты такой заботливый? А хочешь, я тебя избавлю от твоей боли? Отчего тебе больно?

Взгляд его исказился. Ухмылка пропала. А глаза в темноте засветились жёлтым.

И вдруг дверь за моей спиной захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась побелка. Я вздрогнула. С меня слетели остатки хмеля. Особенно когда Мариан подошёл вплотную, сверкая дикими жёлто-синими глазами. В тот момент легко было поверить, что у него ноги оканчиваются копытами.