Кто убил Риту Хойда?

Сабир недовольно нахмурился.

— Возни-то сколько… мороки… лучше бы по электронке отправила.

Я кисло улыбнулась.

— Не могу. Я теперь отстранена. Погоди… Мне бы в туалет… Приспичило, понимаешь? А ты давай пока в сеть ноут врубай, быстрее дело-то пойдёт!

Пока Сабир возился, я нырнула за угол и вместо туалета прокралась к архиву с решёткой, на которой болтался старый, но надёжный, навесной замок. Выровняв дыхание так, чтобы шум крови в ушах не дал прослушать шаги Сабира, я вытащила из кармана джинсов ключ, который выкрала накануне ночью. Осторожно открыла замок и, стараясь не скрипеть старой решёткой, пробралась в архив.

Время утекало сквозь пальцы. Чудо ещё, что Сабир до сих пор не обнаружил пропажу ключа: не иначе его заботит какая-то другая, ещё более важная проблема, ну и зарядка моего ноутбука, разумеется. В каталоге среди закрытых дел на «П» нужной папки не оказалось. И на«Н» тоже. Я принялась остервенело рыться во всех коробках, вынимать и потрошить папки с описями дел постоянного хранения, торопливо проглядывая надписи, сделанные вручную, и наклейки. Надышавшись архивной пыли, сунула нос подмышку и чихнула так, чтобы не звук не пошёл дальше комнаты.

Ничего. Совсем ничего. Но дело-то было! Было, мать его так и разэтак!

Забыв от злости о тишине, я потрясла металлический стеллаж с вещдоками. И вдруг из-за него вывалилась совсем новая папка, будто её заполнили, а потом убрали в один и тот же день.

Уголовное дело на Николу Прутяну оказалось тонким, почти пустым. Заявления на Ленуцу внутри, конечно, не было (я бы на месте Сабира и Игната его тоже уничтожила, как прямое доказательство насильственной смерти жертвы). Короткие отчёты. Лист с показаниями Риты Хойда. На фото — тело в петле. Высоко на дереве, далеко от земли.

«Самоубийство… предсмертной записки не оставил… родных нет…»

Когда я дошла до чёрно-белого фото, которое изображало лицо крупным планом, то так и села. На скулах и под глазом невооруженным глазом видны явные следы побоев. Нос свёрнут набок — сломан, к гадалке не ходи.

Заключение, подписанное Леви, гласило:

«Перелом шейных позвонков путём повешения… асфиксия…»

Над размашистой подписью Игната заключение:

«Дело закрыто за отсутствием состава преступления… Г-дин Прутяну совершил суицидальные действия, которые и привели к его смерти через повешение…»

Я схватилась за голову.

«Что же вы наделали, ребята… что же вы тут все наделали?»

Проклятый город

Я стояла у окна, в студии нашего местного телеканала, и дожидалась Плеймна. Само здание, выстроенное на пологом холме, осталось журналистам от бывшего горсовета в нём было два крыла, и левое, где обосновалась операторская, приходилось на более крутой склон. Отсюда открывался красивый вид на наш Чернаводэ: холмы с маленькими уютными домиками под красными крышами, новостройки, вдалеке — единственная румынская АЭС. Но больше всего приковывал взгляд мост Фетешти над каналом — старинный, невероятно красивый. В позапрошлом веке считался самым большим в Европе. До сих пор кажется, что по нему едут призрачные экипажи. Слева от него — новый мост, не такой интересный, зато прочный и длинный. А если посмотреть вправо, на пологом холме стоит строгий маленький храм с тёмно-синими куполами, которые отсюда кажутся чёрными — церковь Успения Богородицы. Кресты отяжелели чем-то чёрным, стали похожи на католические. И вдруг будто порывом ветра сорвало с них эту липкую смолу: стая ворон слетела со своих насестов. Выглядело это довольно жутковато, и я поставила себе на заметку узнать, есть ли кто сейчас в этом храме. К Магде с таким вопросом идти бесполезно: она сильно верующая, напустит туману, сам чёрт не разберёт, а тут нужна трезвая голова. Приятель мой, оператор Плеймн должен знать и об этом.

Он подрабатывал фотографом, и его работы охотно брали на открытки в местные фирмочки и магазины с национальным сувенирным барахлом. Раз в три года Плеймн делал выставку своих фотографий в школе, и, должна признать, работы там попадались действительно стоящие. Хотя я всегда подозревала, что ему тайно приплачивали за скандальные фотографии коллеги-журналисты. Пёс его знает, где он охотится на выходных со своей супермегакамерой. Его из-за этого маньячества к съёмкам и прозвали Плеймном: вообще-то имя у него Стефан, но как подарили лет в шесть старую камеру, он вообразил себя Спилбергом, везде таскался только с ней и откликался исключительно на фамилию. Важничал, как польский пан при дворе.

— Что, Каська, свои полицейские угодья разглядываешь? — вдруг мяукнул у самого уха голос Плеймна. — Небогато, да?

Я развернулась. Он и впрямь был вылитый кот: масляные глаза, полуулыбочка, спрятанная в кудрявых рыжих усах. Даже оранжевый полосатый пуловер выдавал его кошачью натуру.

Вместо «привет» Плеймн получил от меня дружеский тычок и упрёк:

— Это ты, вражья рожа, Хереску инфу про Мариана Робу продал?