Фандом: Ориджиналы. Проклятое колено ныло. И ладно бы бандитская пуля, как подобало бы хорошему криминальному психологу, а то ведь просто упала. Поскользнулась на какой-то тухлой помидорине в переулке, когда удирала от рецидивиста Петраке.
Добавить в моё избранное
115 мин, 16 сек 14983
Она — чистое произведение искусства. От неё сердце останавливается. А если…
Я бросилась к мобильнику и набрала патологоанатома. Вряд ли он ещё на работе, но…
Левине отвечал. В морге он появлялся не раньше десяти, а сейчас, скорее всего, бреется. Или уже за рулём на пути в царство смерти и самых главных улик.
Зато вдруг позвонил Сабир. Я прижала мобильник к уху.
— Привет. Ты уже там? Я щас подъеду. Только нам пасту захвачу. С пармезаном.
— Слушай, Кась, такое дело, — голос Сабира был низким и растерянным. — Такое дело… Выпустить его пришлось.
— Куда? — и даже не стоит спрашивать, кого выпустить. — Ты сдурел? Экспертизы же не было! И…
— Отец за ним приехал. Устроил тут скандал. Пока вина не доказана, не имеем права. Сама знаешь.
— Да как он… Куда… — возмущение сожрало все слова. А потом меня осенило: — Кто он?
— Папандреу.
— Твою-то мать.
— Да.
Местный олигарх, чтоб его. Чёртов грек. Винный король. Владелец сети ресторанов «Piata Romania». А туда только туристы и ходят. Мало кому из наших такие места по карману. Помнится, бывший муж меня туда водил как-то раз в одну годовщину.
Я схватилась за последнюю ниточку:
— Фамилии разные, смекаешь? Робу. Папандреу.
— Приёмный сын. Он мне паспортом в морду тыкал. И фотографией.
— Как-то это всё странно, не находишь? А Игнат что? Звонил ему?
— Да. Сказал отпустить. И не ерепениться. Мол, у Папандреу вся Добруджа в кармане.
— Ясно. Заеду сегодня к нему. Но сначала к Леви. Всё. Отбой!
А я пыталась сосредоточиться на том, что может таиться в заключении Леви. Потому что тошнотворный запашок из секционного зала с трупами всё-таки проникал в коридор, казалось, стены пропитались им навсегда — столько тел здесь провезли на каталке. Он смешивался с запахами формалина, хлорки и антисептика, но всё же был. Леви на мои жалобы только презрительно фыркал: «Кажется — креститься надо!» По мне так старый пердун просто принюхался к мёртвым и не чуял разницы между ними и живыми.
Эту сторону работы я не слишком-то люблю. Поскольку работать интереснее больше с живыми, чем с мёртвыми, пусть и бояться как раз стоит только живых. А вот Леви любит молчаливые трупы, которые «могут рассказать гораздо больше твоих болтливых идиотов». Для меня же труп — то, что уже не вернуть. Посмертная записка. А хуже всего убитые. Особенно дети. До сих пор помню труп цыганёнка Дэчила — весь в синяках, со сломанными рёбрами… отец постарался. Всё. Хватит псевдоностальгии!
Итак, труп Риты забрал Леви. Описал Сабир. И описал именно как убийство, хотя ножа из груди жертвы не торчало. Его насторожила эта посмертная маска и крест. Если бы это был несчастный случай, Игнат вряд ли попросил меня расследовать это дело. И действительно странно: с чего вдруг здоровая тётка вдруг отбрасывает коньки? Можно, конечно, списать на сердечную недостаточность, а потом обнаружить дыру в черепе, спрятанную среди густых волос.
Поэтому когда Леви приоткрыл дверь и неохотно буркнул: «Заходи», я ринулась внутрь и смела по пути крутящееся кресло.
Леви мой энтузиазм, конечно, ещё больше рассердил, учитывая то, что он раньше полудня вообще похож на злобного лешака в очках. Он принялся бормотать проклятия, адресованные мне, отыскивая среди документов нужный отчёт.
— Вы, полицаи чёртовы, меня, старого человека, отвлекли от субботнего матча. «Быстрее, Леви! У нас труп! У нас убийство!» А всё ради чего? Ради глупой бабы, которая померла от последней стадии рака!
Я застыла.
— От какого ещё рака? Леви, ты сердце смотрел? Сосуды? Это кровоизлияиние? Или по башке ей чем-то дали?
— Вот! Вот, глупая женщина! — Леви сердито потряс передо мной бланком анализов и заключением. — Сомневаешься в моём профессионализме? Да я тут тридцать лет как сыч! Что я, «раковую» не узнаю, что ли?!
Я схватила документы.
«Опухоль лёгких… Кт-признаки с-г верхней доли левого легкого, мтс в легкие. ЭЭД-3… жидкость, плевры… метастазы… четвёртая стадия…»
— Ленни, ты меня за дуру держишь? Веди! Показывай труп!
В трупной секции холод обжёг кожу, но мне было не до этого. Леви неторопливо прошёлся вдоль каталок, три из которых оказались заняты, и остановился у последней.
Я бросилась к мобильнику и набрала патологоанатома. Вряд ли он ещё на работе, но…
Левине отвечал. В морге он появлялся не раньше десяти, а сейчас, скорее всего, бреется. Или уже за рулём на пути в царство смерти и самых главных улик.
Зато вдруг позвонил Сабир. Я прижала мобильник к уху.
— Привет. Ты уже там? Я щас подъеду. Только нам пасту захвачу. С пармезаном.
— Слушай, Кась, такое дело, — голос Сабира был низким и растерянным. — Такое дело… Выпустить его пришлось.
— Куда? — и даже не стоит спрашивать, кого выпустить. — Ты сдурел? Экспертизы же не было! И…
— Отец за ним приехал. Устроил тут скандал. Пока вина не доказана, не имеем права. Сама знаешь.
— Да как он… Куда… — возмущение сожрало все слова. А потом меня осенило: — Кто он?
— Папандреу.
— Твою-то мать.
— Да.
Местный олигарх, чтоб его. Чёртов грек. Винный король. Владелец сети ресторанов «Piata Romania». А туда только туристы и ходят. Мало кому из наших такие места по карману. Помнится, бывший муж меня туда водил как-то раз в одну годовщину.
Я схватилась за последнюю ниточку:
— Фамилии разные, смекаешь? Робу. Папандреу.
— Приёмный сын. Он мне паспортом в морду тыкал. И фотографией.
— Как-то это всё странно, не находишь? А Игнат что? Звонил ему?
— Да. Сказал отпустить. И не ерепениться. Мол, у Папандреу вся Добруджа в кармане.
— Ясно. Заеду сегодня к нему. Но сначала к Леви. Всё. Отбой!
Чёрт и его национальность
Леви был венгром и старым пердуном. Притом, что старше меня всего лишь на три года. Он вечно ворчал, ныл и скрежетал. Он даже обзавёлся преждевременной лысиной и круглыми старомодными очками. А ещё к нему бесполезно соваться, пока он не выпьет чашку горького премерзкого цикория. И теперь я вышагивала от нетерпения по узкому коридору со скучными зелёными стенами, дожидаясь, пока патологоанатом опустошит в кабинете свою чашку. Под ногами мелькали пятнисто-мраморные плиты, отполированные тысячами подошв, тусклый свет казённых ламп оставлял на них круглые жёлтые лужицы.А я пыталась сосредоточиться на том, что может таиться в заключении Леви. Потому что тошнотворный запашок из секционного зала с трупами всё-таки проникал в коридор, казалось, стены пропитались им навсегда — столько тел здесь провезли на каталке. Он смешивался с запахами формалина, хлорки и антисептика, но всё же был. Леви на мои жалобы только презрительно фыркал: «Кажется — креститься надо!» По мне так старый пердун просто принюхался к мёртвым и не чуял разницы между ними и живыми.
Эту сторону работы я не слишком-то люблю. Поскольку работать интереснее больше с живыми, чем с мёртвыми, пусть и бояться как раз стоит только живых. А вот Леви любит молчаливые трупы, которые «могут рассказать гораздо больше твоих болтливых идиотов». Для меня же труп — то, что уже не вернуть. Посмертная записка. А хуже всего убитые. Особенно дети. До сих пор помню труп цыганёнка Дэчила — весь в синяках, со сломанными рёбрами… отец постарался. Всё. Хватит псевдоностальгии!
Итак, труп Риты забрал Леви. Описал Сабир. И описал именно как убийство, хотя ножа из груди жертвы не торчало. Его насторожила эта посмертная маска и крест. Если бы это был несчастный случай, Игнат вряд ли попросил меня расследовать это дело. И действительно странно: с чего вдруг здоровая тётка вдруг отбрасывает коньки? Можно, конечно, списать на сердечную недостаточность, а потом обнаружить дыру в черепе, спрятанную среди густых волос.
Поэтому когда Леви приоткрыл дверь и неохотно буркнул: «Заходи», я ринулась внутрь и смела по пути крутящееся кресло.
Леви мой энтузиазм, конечно, ещё больше рассердил, учитывая то, что он раньше полудня вообще похож на злобного лешака в очках. Он принялся бормотать проклятия, адресованные мне, отыскивая среди документов нужный отчёт.
— Вы, полицаи чёртовы, меня, старого человека, отвлекли от субботнего матча. «Быстрее, Леви! У нас труп! У нас убийство!» А всё ради чего? Ради глупой бабы, которая померла от последней стадии рака!
Я застыла.
— От какого ещё рака? Леви, ты сердце смотрел? Сосуды? Это кровоизлияиние? Или по башке ей чем-то дали?
— Вот! Вот, глупая женщина! — Леви сердито потряс передо мной бланком анализов и заключением. — Сомневаешься в моём профессионализме? Да я тут тридцать лет как сыч! Что я, «раковую» не узнаю, что ли?!
Я схватила документы.
«Опухоль лёгких… Кт-признаки с-г верхней доли левого легкого, мтс в легкие. ЭЭД-3… жидкость, плевры… метастазы… четвёртая стадия…»
— Ленни, ты меня за дуру держишь? Веди! Показывай труп!
В трупной секции холод обжёг кожу, но мне было не до этого. Леви неторопливо прошёлся вдоль каталок, три из которых оказались заняты, и остановился у последней.
Страница 3 из 32
