Кто убил Риту Хойда?

Рядом замер то ли ассистент, то ли анестезиолог с чем-то прозрачным в пакете для систем и настороженно разглядывал меня.

— Вы нас видите? Как себя чувствуете? — наконец спросил хирург.

— Дерь… мово…

Он выдохнул и деловито бросил за спину:

— Чистые перчатки! Готовьте систему!

И во мраке есть своя красота

Сны в больнице снились странные. То старая погоня за душителем, то побег от Петраке. Снился Игнат в гипсе с гроздью винограда: он когда-то мечтал выращивать его на своей земле. Той, что теперь ему никогда не видать: вряд ли дьявол оставил его в живых даже с амулетом. Снились двое — Ханзи и Йордан, почему-то на копытах и с петлями на шеях. Рядом сидел Папандреу в деревянных кандалах и наигрывал на свирели, а его дочь плясала в огне под нескладную тоскливую музыку.

На второй день пришёл угрюмый следователь из жудеца. Сидел рядом, записывал мои показания по старинке: ручкой. Шмыгал распухшим от простуды носом и всё сморкался в необъятный клетчатый платок. Просил все файлы, чтобы приобщить к делу.

От него я и узнала, что из семьи Папандреу в живых осталась только мать, да и та не в своём уме: на все вопросы о приёмном сыне кричит, что не видела никогда никакого Мариана, на фотографии его не узнаёт, так что после недавних потрясений пришлось поместить её в психиатрический диспансер под строгое наблюдение. Мариана Робу безуспешно ищут вот уже сутки. В Чернаводинском морге теперь работают эксперты из жудеца, привезли туда тела полицейских. Игнат скончался в больнице от болевого шока. Сабира нашли мёртвым в участке: он выстрелил себе в лоб. А перед этим застрелил меня. Полицейские, прибывшие следом за судмедэкспертом из жудеца (который и вызвал скорую), подтвердили это: ведь Дибре так и не успел снять с меня наручники. А много ли в них посопротивляешься при аресте, да ещё и против медведеобразного мужика?

Ханзи и Йордан погибли жутко. Их нашли на крыльце дома Папандреу вцепившимися в горло друг другу. Сколько они так друг друга душили и за что — неизвестно. Неизвестно, конечно, полиции, а не мне.

Следователь рассказывал, потом спрашивал, кивал и снова записывал. Свидетелей у меня было хоть отбавляй, а мотивов для преступлений — ни единого.

Я рассказывала о деле Николе Прутяну, наспех засунутом за стеллаж с вещдоками, о том, что видели Петру и Рита, по словам Памелы, о своих догадках и словах Игната, Сабира. О том, что все следы ведут к покойному ныне Папандреу.

— А Мариан этот? — спросил следователь. — Он-то причастен к убийствам?

— Вряд ли, — солгала я. — У него железное алиби. Да и какие это убийства?

Он только хмыкнул. А я поймала себя на том, что укрыла преступника в первый раз в жизни, и не стыжусь. Потому что после того, как почувствовала то же, что и Никола Прутяну перед смертью, жалости к его убийцам не осталось. Ни к одному.

Дни текли медленно, как мутный серый кисель в больничной столовой. Кто-то принёс мой многострадальный рюкзак и вещи из дома: зубную щётку, пасту, полотенце. Хотела поблагодарить медсестёр, дать денег, но никто так и не сознался в помощи. Персонал вообще шарахался от меня и мало разговаривал. Объяснение этому нашлось, когла я случайно подслушала разговор о том, что уже вся больница видела, как из меня вылезают пули. Тогда я стала мечтать, что вещи принёс Мариан. В конце концов, кто мог знать, что мой рюкзак и телефон остались в спальне Леви?

Я ощущала себя древней старухой: бессильная, пропахшая больничной едой и лекарствами, с руками, исколотыми иглами для систем. В зеркало даже не хотелось смотреться. Да и что там выглядывать? За окном пейзаж не радовал глаз: оно выходило на весьма живописную глухую стену с рядом мусорных баков, усыпанных жухлыми листьями. Поэтому после обеда я валялась на казённой койке с ноутбуком и по сотому разу смотрела видео Тоби Хереску. Потому что там был Мариан. Он улыбался мне так, будто всё это не имело значения: убийства, расследования, смерть. И, наверное, я всё-таки малость свихнулась на этих бесконечных просмотрах, потому что однажды открыла глаза и долго не могла понять, где я.

Вместо хлорки и подгоревшей каши свежо пахло сладковатыми осенними яблоками. Потолок с растрескавшейся извёсткой пропал. Вместо него сквозь сплетения крон, усыпанных узорным кленовым листом, темнело ночное небо. Больничная койка превратилась в широкую кровать с багряным балдахином и тяжёлыми золотистыми кистями. Я провела рукой по покрывалу — чистый атлас, мягкий, гладкий. Палата исчезла: ни окна, ни двери. Вместо неё вокруг возникло пространство, окутанное мраком, и тишину его нарушало только негромкое уютное потрескиванье. Я повернула голову на источник звука и сощурилась от света. Слева, там, где у скучной стены пустовала койка с панцирной сеткой, спиной ко мне сидел человек перед большим камином, который возникал прямо из темноты. Отблески пламени обводили рыжим его висок и щёку, играли в чёрных волосах.