Фандом: Гарри Поттер. Мисс Грейнджер теряет туфли, а профессор Снейп — самообладание. Еще одна версия того, что могло бы быть, но так и не произошло.
Добавить в моё избранное
8 мин, 18 сек 236
Когда марево перед глазами рассеялось, малолетних нарушителей нравственных устоев Хогвартса уже и след простыл. Лишь туфелька на шпильке, одиноко лежащая на полу, да туча пыли, оседающая вниз, напоминали о том, что все, происходившее здесь, ему не приснилось. Что-то странное творилось с Северусом. Он прислушался к своим ощущениям: кто-то маленькими коготками скреб в его душе, царапаясь и оставляя саднящие ранки. Нет, это была не совесть — у той были огромные зубы, и грызла она его с остервенением и наслаждением при каждом удобном случае. Сейчас слабое шевеление в груди напомнило ему нечто-то давно забытое и приятное. Он чувствовал себя неуютно. «Надо прогуляться», — так и не сумев разобраться в самом себе, решил Снейп. Свежий воздух всегда приводил его мысли и чувства в порядок. Так и теперь, пройдя достаточно длинный путь в тишине и темноте Запретного Леса, профессор решил, что это просто была минутная слабость на фоне весеннего обострения. Правда, мысль эта тешила его лишь до того момента, пока тропинка не привела его на знакомую поляну с мотыльками…
Сколько он стоял здесь, упиваясь волшебным зрелищем и впитывая в себя звуки серебристого смеха, словно сотканного из лунного света? Мерлин его знает. Прекрасная тропическая бабочка порхала по поляне, и его сердце прыгало в такт с ее взлетами и падениями: вверх-вниз, вверх-вниз… И замерло, когда она, уставшая, затихла, задумчиво глядя в темноту.
Она плакала. Какого… Вот так всегда: ну, не умеет он успокаивать плачущих женщин! И вообще, у него на слезы идиосинкразия! Что ты будешь делать!
— Мисс Грейнджер, вы опоздаете на Хогвартс-экспресс, — ляпнул он первое, что пришло ему в голову.
— Вы бредите, — мисс Грейнджер поступила так же.
Они замолчали, полностью осознавая всю нелепость ситуации. Она — снова растрепанная и заплаканная, с босыми ногами, трогательно выглядывающими из-под вечернего платья, и он — мрачный и таинственный, грозный судия и главный обвинитель, нервно теребящий в руках маленькую женскую туфельку.
— Вы туфельку потеряли, — профессор понял, что надо спасать положение. Не может же он просто так стоять, вглядываясь в бездонные глаза своей, пусть и бывшей, ученицы. Даже если в их влажной глубине отражаются звезды. А хрупкую фигурку так и хочется прижать к себе и защитить от всех бед и невзгод. Помочь, спасти, накормить, обогреть… Тьфу, Северус, надо держать себя в руках — для таких целей нормальные люди заводят собаку. Или хомячка… Но никак не пялятся в лицо малолетке, которая еще вчера сидела перед ним на первой парте и тянула вверх руку.
— Где вы ее нашли? — она смотрела испытующе, словно видела в нем нечто-то, чего он сам не мог разглядеть в зеркале по утрам.
— Там, — совершенно неопределенно махнул он в сторону. — Она лежала там…
Ну, все. Это полный провал. Северус! Ты же не школьник какой-нибудь! Надо на нее рявкнуть и снять баллы… Мерлин, полночь-то уже была — теперь все — Гриффиндор может спать спокойно какое-то время. Точнее, два месяца — до следующего учебного года. Он попытался отогнать печальные мысли:
— Нечего обувь раскидывать везде, — он постарался не смотреть в ее округлившиеся глаза. — Обуйтесь: холодно, простудитесь еще.
— А? — тупо произнесла она, теперь округлив еще и рот.
— Мисс Грейнджер, вы, что, пьяны? — он помахал рукой перед ее остекленевшим взором. — Туфли. Надеть. Надо.
— Вам надо — вы и надевайте, — пришла в себя Гермиона и через секунду снова впала в ступор: профессор послушно опустился на одно колено и, бережно взяв ее ступню в свои руки, надел на нее туфельку. Да так и остался, коленопреклоненный, сидеть у ее ног. Она соскользнула со своих импровизированных качелей и опустилась перед ним на землю. Их глаза оказались практически на одном уровне — он бережно взял ее за руку, отводя взгляд, и через силу произнес:
— Прощайте, мисс Грейнджер.
— Почему? — прошептала она, пытаясь прочитать ответ на свой вопрос у него на лице.
— Мне сорок лет…
— Я это уже слышала, — мягко оборвала она его, отвела прядь черных волос от его лица и нежно провела ладонью по щеке. — Это не важно…
— Это очень важно, мисс Грейнджер, для меня. И для вас, — каждое слово давалось мучительно. — У вас впереди целая жизнь, которую вы не должны провести в бессмысленных фантазиях о школьном учителе. Это скоро пройдет. Первая влюбленность всегда проходит.
Казалось, он говорит сам с собой, вглядываясь во что-то, ведомое лишь ему одному. Гермиона наклонилась ближе и, почти дотрагиваясь губами до его уха, спросила:
— А ваша прошла?
Он отшатнулся. Она не дала ему рвануться прочь, вцепившись в его мантию:
— Вы же знаете, вы все знаете! Зачем же так поступать со мной! Это жестоко… и неправильно. Вы должны дать мне шанс. И себе тоже, — Гермиона приблизила свое лицо к нему и легко, словно бабочка, коснулась уголка его губ.
Сколько он стоял здесь, упиваясь волшебным зрелищем и впитывая в себя звуки серебристого смеха, словно сотканного из лунного света? Мерлин его знает. Прекрасная тропическая бабочка порхала по поляне, и его сердце прыгало в такт с ее взлетами и падениями: вверх-вниз, вверх-вниз… И замерло, когда она, уставшая, затихла, задумчиво глядя в темноту.
Она плакала. Какого… Вот так всегда: ну, не умеет он успокаивать плачущих женщин! И вообще, у него на слезы идиосинкразия! Что ты будешь делать!
— Мисс Грейнджер, вы опоздаете на Хогвартс-экспресс, — ляпнул он первое, что пришло ему в голову.
— Вы бредите, — мисс Грейнджер поступила так же.
Они замолчали, полностью осознавая всю нелепость ситуации. Она — снова растрепанная и заплаканная, с босыми ногами, трогательно выглядывающими из-под вечернего платья, и он — мрачный и таинственный, грозный судия и главный обвинитель, нервно теребящий в руках маленькую женскую туфельку.
— Вы туфельку потеряли, — профессор понял, что надо спасать положение. Не может же он просто так стоять, вглядываясь в бездонные глаза своей, пусть и бывшей, ученицы. Даже если в их влажной глубине отражаются звезды. А хрупкую фигурку так и хочется прижать к себе и защитить от всех бед и невзгод. Помочь, спасти, накормить, обогреть… Тьфу, Северус, надо держать себя в руках — для таких целей нормальные люди заводят собаку. Или хомячка… Но никак не пялятся в лицо малолетке, которая еще вчера сидела перед ним на первой парте и тянула вверх руку.
— Где вы ее нашли? — она смотрела испытующе, словно видела в нем нечто-то, чего он сам не мог разглядеть в зеркале по утрам.
— Там, — совершенно неопределенно махнул он в сторону. — Она лежала там…
Ну, все. Это полный провал. Северус! Ты же не школьник какой-нибудь! Надо на нее рявкнуть и снять баллы… Мерлин, полночь-то уже была — теперь все — Гриффиндор может спать спокойно какое-то время. Точнее, два месяца — до следующего учебного года. Он попытался отогнать печальные мысли:
— Нечего обувь раскидывать везде, — он постарался не смотреть в ее округлившиеся глаза. — Обуйтесь: холодно, простудитесь еще.
— А? — тупо произнесла она, теперь округлив еще и рот.
— Мисс Грейнджер, вы, что, пьяны? — он помахал рукой перед ее остекленевшим взором. — Туфли. Надеть. Надо.
— Вам надо — вы и надевайте, — пришла в себя Гермиона и через секунду снова впала в ступор: профессор послушно опустился на одно колено и, бережно взяв ее ступню в свои руки, надел на нее туфельку. Да так и остался, коленопреклоненный, сидеть у ее ног. Она соскользнула со своих импровизированных качелей и опустилась перед ним на землю. Их глаза оказались практически на одном уровне — он бережно взял ее за руку, отводя взгляд, и через силу произнес:
— Прощайте, мисс Грейнджер.
— Почему? — прошептала она, пытаясь прочитать ответ на свой вопрос у него на лице.
— Мне сорок лет…
— Я это уже слышала, — мягко оборвала она его, отвела прядь черных волос от его лица и нежно провела ладонью по щеке. — Это не важно…
— Это очень важно, мисс Грейнджер, для меня. И для вас, — каждое слово давалось мучительно. — У вас впереди целая жизнь, которую вы не должны провести в бессмысленных фантазиях о школьном учителе. Это скоро пройдет. Первая влюбленность всегда проходит.
Казалось, он говорит сам с собой, вглядываясь во что-то, ведомое лишь ему одному. Гермиона наклонилась ближе и, почти дотрагиваясь губами до его уха, спросила:
— А ваша прошла?
Он отшатнулся. Она не дала ему рвануться прочь, вцепившись в его мантию:
— Вы же знаете, вы все знаете! Зачем же так поступать со мной! Это жестоко… и неправильно. Вы должны дать мне шанс. И себе тоже, — Гермиона приблизила свое лицо к нему и легко, словно бабочка, коснулась уголка его губ.
Страница 2 из 3
