Фандом: Ориджиналы. Очередной рейд правозащитницы обернулся очень необычным знакомством. Не все то звери, что в зоопарке!
Добавить в моё избранное
20 мин, 59 сек 1763
Будь здесь хоть один знакомый католический храм, она спряталась бы в нем, все объяснив пастору; но местные религиозные деятели были уж больно странными.
Она обновила форум, коротко улыбнулась — вброшенная версия, что вся иллюминация была из-за сбежавшей мартышки, уже не вызывала пересудов. Хочешь остаться незамеченной — отомкни обезьян. Никто не докажет, где они шастали, пока дверь была открыта.
Сеун бессмысленно щелкала по панорамным картам, когда вдруг одна идея захватила ее, показав путь. На север, потом через шоссе, направо, по лесополосе, и там — небольшая развалюха…
Если чему-то Сеун и научилась за свою жизнь, так это прятаться и оставаться незаметной. Волосы скрыл парик-пучок, какой здесь носили уборщицы, лицо скрадывалось испуганно-подобострастным выражением, за которым не разглядишь черты, тяжелая обувь не видна была из-под длинной юбки, платок прятал прямые плечи, придавая покорный изгиб спине. Швабра в руках — и никто ничего никогда не заметит. Всего лишь забитое тело, никому не важное. За пятнадцать минут до закрытия посетителей уже не пускали, но она прошла, даже не глядя на билетеров, и сосредоточенно собирала многочисленный мусор с первой площадки, с тиграми. Заходить со стороны птиц было слишком опасно, а пока можно немного убрать за этими мерзкими свиньями на двух ногах.
Кружным путем Сеун прошла мимо вольера волков — и с болью поняла, что маленького самца уже нет. Забили бедолагу. Теперь на позорном неудобном и открытом месте лежала молодая подраненная волчица, еще не смирившаяся с новым местом в стае. Еще несколько дней назад она была одним из лидеров, а теперь…
Отпустить обоих не было никакой возможности, но Сеун все равно сосредоточенно думала, как бы, как бы… Начинались обезьяньи вольеры, где вечно толпились детишки — они и сейчас хохотали, тыкали пальцами в стекла, не подозревая, что сами выглядят как молодняк шимпанзе. Незаметно улыбаясь, Сеун осторожно толкнула дверь — и вновь поддела замок, так, будто у нее был ключ. Пройдясь по клетке — обезьяны вокруг гомонили, как невменяемые, взбудораженные чем-то сверх меры, — она пошла дальше, оставив щелку. Скоро самый хитрый или самый забитый найдет эту лазейку, и будет весело — шимпанзе обеспечат ей достаточно времени.
Птицы тоже гомонили — даже нет, они кричали, отчаянно, панически. Странно. Неправильно. Работники зоопарка тоже выглядели растерянными и уставшими — видно, это продолжалось уже не первый час.
Она ждала, что громче всех станет кричать алконост — но его в клетке вообще как будто не было. Три минуты до закрытия, всех выгоняют; где же он? Сгорбившись сильнее, уже сощурив глаза, Сеун пошла к двери, в которую вжималась позавчера. Никого не интересующая уборщица хочет прибраться, тра-ля-ля, ничего достойного внимания, проходите, дамы и господа, дети и родители, вас ждут последние автобусы…
Слабый золотистый проблеск она увидела, только когда зашла внутрь — алконост забился в угол — так, что снаружи его вовсе не было видно, и, кажется, спал.
— Эй. — Сеун почувствовала себя странно. В животе как будто что-то тряслось, поднимаясь в желудке, колени вновь ослабли, как от страха. Она резко, болезненно ощутила себя невероятно разбитой. Отчаянно заныла голова.
«Уходи». — Слабый звук немного ободрил. По крайней мере, жива.
— Я за тобой. Дай мне спрятаться на пару часов, я выведу тебя отсюда. — Сеун говорила по-корейски, зная, что здесь наверняка работают микрофоны. Алконост понимала без перевода. Как так вышло, как могли ее счесть животным?
Крыло шевельнулось — и в нем было что-то не так.
«Уходи. Уходи! Уходи!» — Отчаянные звуки могли привлечь внимание, и Сеун кинулась через камеру, обняла поверх крыльев, пытаясь передать свое обещание защиты, обещание свободы прямо через потускневшее золото перьев.
— Все будет хорошо, — она зарылась лицом в перья, колкие, пушистые, пахнущие чем-то нежно-маслянистым, как перышки попугаев, — все будет хорошо, ты выберешься, мы сегодня же уходим, слышишь?
Под руку попалось что-то колючее, ободрало до крови, и Сеун с привычной опаской сначала спрятала руку в карман, чтобы не раздражать запахом крови, а лишь потом посмотрела, обо что она так…
Вместо роскошных, длинных, пушистых дистальных маховых перьев из-под кроющего оперения торчали жалкие огрызки. Все десять оказались срезаны, как у подсадной утки.
— Я тебя вытащу, — твердо сказала Сеун, поглаживая крыло. — Мы сегодня же выберемся. Возьмем и выберемся. Я найду тебе место для линьки. Все будет хорошо. Все будет замечательно.
Она пыталась дышать как можно более ровно, и отчаяние, прокатывавшееся сквозь нее волнами, немного утихло.
«Невозможность побега».
— Это пока ты одна. Вдвоем мы сбежим. Расскажи, ты бежала куда-то или просто отсюда?
Снаружи стало уже совсем темно, и в клетке царила непроглядная чернота.
Она обновила форум, коротко улыбнулась — вброшенная версия, что вся иллюминация была из-за сбежавшей мартышки, уже не вызывала пересудов. Хочешь остаться незамеченной — отомкни обезьян. Никто не докажет, где они шастали, пока дверь была открыта.
Сеун бессмысленно щелкала по панорамным картам, когда вдруг одна идея захватила ее, показав путь. На север, потом через шоссе, направо, по лесополосе, и там — небольшая развалюха…
Если чему-то Сеун и научилась за свою жизнь, так это прятаться и оставаться незаметной. Волосы скрыл парик-пучок, какой здесь носили уборщицы, лицо скрадывалось испуганно-подобострастным выражением, за которым не разглядишь черты, тяжелая обувь не видна была из-под длинной юбки, платок прятал прямые плечи, придавая покорный изгиб спине. Швабра в руках — и никто ничего никогда не заметит. Всего лишь забитое тело, никому не важное. За пятнадцать минут до закрытия посетителей уже не пускали, но она прошла, даже не глядя на билетеров, и сосредоточенно собирала многочисленный мусор с первой площадки, с тиграми. Заходить со стороны птиц было слишком опасно, а пока можно немного убрать за этими мерзкими свиньями на двух ногах.
Кружным путем Сеун прошла мимо вольера волков — и с болью поняла, что маленького самца уже нет. Забили бедолагу. Теперь на позорном неудобном и открытом месте лежала молодая подраненная волчица, еще не смирившаяся с новым местом в стае. Еще несколько дней назад она была одним из лидеров, а теперь…
Отпустить обоих не было никакой возможности, но Сеун все равно сосредоточенно думала, как бы, как бы… Начинались обезьяньи вольеры, где вечно толпились детишки — они и сейчас хохотали, тыкали пальцами в стекла, не подозревая, что сами выглядят как молодняк шимпанзе. Незаметно улыбаясь, Сеун осторожно толкнула дверь — и вновь поддела замок, так, будто у нее был ключ. Пройдясь по клетке — обезьяны вокруг гомонили, как невменяемые, взбудораженные чем-то сверх меры, — она пошла дальше, оставив щелку. Скоро самый хитрый или самый забитый найдет эту лазейку, и будет весело — шимпанзе обеспечат ей достаточно времени.
Птицы тоже гомонили — даже нет, они кричали, отчаянно, панически. Странно. Неправильно. Работники зоопарка тоже выглядели растерянными и уставшими — видно, это продолжалось уже не первый час.
Она ждала, что громче всех станет кричать алконост — но его в клетке вообще как будто не было. Три минуты до закрытия, всех выгоняют; где же он? Сгорбившись сильнее, уже сощурив глаза, Сеун пошла к двери, в которую вжималась позавчера. Никого не интересующая уборщица хочет прибраться, тра-ля-ля, ничего достойного внимания, проходите, дамы и господа, дети и родители, вас ждут последние автобусы…
Слабый золотистый проблеск она увидела, только когда зашла внутрь — алконост забился в угол — так, что снаружи его вовсе не было видно, и, кажется, спал.
— Эй. — Сеун почувствовала себя странно. В животе как будто что-то тряслось, поднимаясь в желудке, колени вновь ослабли, как от страха. Она резко, болезненно ощутила себя невероятно разбитой. Отчаянно заныла голова.
«Уходи». — Слабый звук немного ободрил. По крайней мере, жива.
— Я за тобой. Дай мне спрятаться на пару часов, я выведу тебя отсюда. — Сеун говорила по-корейски, зная, что здесь наверняка работают микрофоны. Алконост понимала без перевода. Как так вышло, как могли ее счесть животным?
Крыло шевельнулось — и в нем было что-то не так.
«Уходи. Уходи! Уходи!» — Отчаянные звуки могли привлечь внимание, и Сеун кинулась через камеру, обняла поверх крыльев, пытаясь передать свое обещание защиты, обещание свободы прямо через потускневшее золото перьев.
— Все будет хорошо, — она зарылась лицом в перья, колкие, пушистые, пахнущие чем-то нежно-маслянистым, как перышки попугаев, — все будет хорошо, ты выберешься, мы сегодня же уходим, слышишь?
Под руку попалось что-то колючее, ободрало до крови, и Сеун с привычной опаской сначала спрятала руку в карман, чтобы не раздражать запахом крови, а лишь потом посмотрела, обо что она так…
Вместо роскошных, длинных, пушистых дистальных маховых перьев из-под кроющего оперения торчали жалкие огрызки. Все десять оказались срезаны, как у подсадной утки.
— Я тебя вытащу, — твердо сказала Сеун, поглаживая крыло. — Мы сегодня же выберемся. Возьмем и выберемся. Я найду тебе место для линьки. Все будет хорошо. Все будет замечательно.
Она пыталась дышать как можно более ровно, и отчаяние, прокатывавшееся сквозь нее волнами, немного утихло.
«Невозможность побега».
— Это пока ты одна. Вдвоем мы сбежим. Расскажи, ты бежала куда-то или просто отсюда?
Снаружи стало уже совсем темно, и в клетке царила непроглядная чернота.
Страница 3 из 7
