Фандом: Ориджиналы. Очередной рейд правозащитницы обернулся очень необычным знакомством. Не все то звери, что в зоопарке!
Добавить в моё избранное
20 мин, 59 сек 1764
На записях могут заметить, что говорят два голоса, это опасно — все время помнила Сеун. У нее нет оружия — это она тоже помнила. И ей нужен спокойный беглец, а не комок отчаяния. Говорить. Успокаивать. Утешать.
В два часа ночи холод пробирал до самых костей. Под юбкой Сеун припрятала несколько хороших балахонов, и теперь, когда где-то далеко слышалась пересменка, она вытащила длинный отрез ткани.
— Пойдем вместе. Молчи, улыбайся, вытащи те руки, которыми меня гладила, помнишь?
«Их отрежут!» — Волна паники прошла от горла и тяжко ухнулась в желудок. Снова заорали попугаи.
— У нас могут резать перья, но не руки. Не волнуйся. — Сеун немного трясло, но если она сама ударится в панику, алконост обречена.
Закутать ее, сформировав силуэт, взять тонкие руки и аккуратно пристроить на выведенных вперед крыльях. Получился отличный беременный живот месяца сто двадцатого, как у слона. Меньшее из зол. Вытянувшись на цыпочки, Сеун, повинуясь странному, тянущему чувству, поцеловала алконост в щеку.
— Пойдем. Держись за меня, не шевели крыльями, улыбайся, если можешь.
Шаг за шагом, ровно, тихо, по территории. Шаг за шагом, спокойно, не волнуясь — эта женщина в чадре — моя сестра, ей стало плохо, задержались с выходом, простите.
Слова висели вокруг, неощутимые, молчаливые. Где-то зашумели люди, включили прожекторы — там, в обезьяньих вольерах, — а тут стало еще чернее.
Шаг за шагом — наружу. К выходу. К барьеру, где виднелись золотые перья.
Моя сестра беременна, простите, мы задержались, извините, мы спешим домой, она хотела увидеть тигров.
Спасибо, не надо, нам недалеко — выговорить «сьпасьибо, нье нядо», акцент, больше акцента.
В темноту — направо, где жилмассив. Не спальный район — жилмассив, масса жизни, концентрированной, сплющенной, дрожащей. Шаг за шагом — слушая тяжелое дыхание за спиной, слабые всхлипы, не чувствуя ног, почти паря безо всяких крыльев.
Буераки, грязь и скользкий мусор так мешали идти, что дорога на сорок минут тянулась добрых три часа. Сеун уже не чуяла ног, к пяти стало понятно, что если их ищут, то не здесь, и последние машины — пролетающие на скорости в добрые сто двадцать — пропали. Непопулярная трасса. Мысли сплавлялись в узел, дома, воняющие капустой и бродячими собаками, остались за спиной, а вокруг тянулась беспредельная грязь с редкой щеткой деревьев.
— Скоро придем. — Сеун наугад цапнула за спиной и поймала белую руку. — Скоро придем, слышишь?
Алконост не жаловалась и вела себя так, как люди-то не вели — упорно пробиралась, оставляя за ними самые странные в мире следы…
…следы!
Сеун оглянулась, холодея. Не очень четкая цепочка, но собакам или следопытам хватит. Черт. Черт. Черт.
«Что ты видишь?» — Алконост шевельнула крыльями, отчего«живот» пошел странными волнами.
— Мы наследили так, что нас поймают максимум к утру. Ты хоть немного можешь лететь? — Сеун тяжело дышала, глядя на быстро заполняющиеся водой лунки.
Алконост стряхнула с себя тряпки и зорко огляделась, разводя обглоданные, ободранные крылья. Хлопки не давали ей тяги, она упорно пыталась, разбегалась, подпрыгивала, но только несколько раз рухнула грудью вперед.
— Так, хватит, ты сломаешь киль. — Сеун поймала ее за крыло. — Стой, хватит. Давай дойдем по лесу.
Алконост издала какой-то странный возмущенный звук, который в голове разложился на странную эмоцию «Ну, наконец-то», одновременно ворчливую и довольную. Птица вся вытянулась наверх, подняла крылья и протянула вперед руки. Странно… Сеун с некоторой опаской шагнула к ней, позволяя себя обнять — и земля начала отдаляться, накрыло невесомостью, от которой тяжко ухнул вниз желудок, жирная грязь с чавканьем отлепилась от ног, и дорога осталась внизу, пока их тянуло вверх, как на невидимом лифте, мимо первой розовой дуги рассвета на востоке.
Сквозь прозрачную стенку Сеун могла видеть только стену и еще немного чужой камеры. Ей легче было думать об этом, как о камере, а не клетке. «Зоопарк». — Мысль, прошившая ее первым делом, теперь зудела, болела, как заноза в душе. Ее алконост пропала куда-то — увели другие пернатые, разноцветные, яркие, как попугаи в тропиках, а Сеун осталась тут — в камере. Жердочки не хватает, подумалось уныло, с тоской. Ничего не хватало — здесь нашлась только неясной природы тряпка на полу, имитирующая постель.
Сколько прошло времени? Ее не кормили, не поили, ничего не хотелось, но Сеун понимала, что скоро захочется. Живот подводило скорее от страха и неопределенности.
В какой момент появился другой — огромный, красный, мощный алконост, — Сеун не поняла: вроде бы смотрела на стенку, а теперь ее не видно за алыми перьями.
«Обеспечение вернуться?» — Птичий свист стал в голове неясной фразой. От его внимания хотелось сжаться, забиться в угол.
В два часа ночи холод пробирал до самых костей. Под юбкой Сеун припрятала несколько хороших балахонов, и теперь, когда где-то далеко слышалась пересменка, она вытащила длинный отрез ткани.
— Пойдем вместе. Молчи, улыбайся, вытащи те руки, которыми меня гладила, помнишь?
«Их отрежут!» — Волна паники прошла от горла и тяжко ухнулась в желудок. Снова заорали попугаи.
— У нас могут резать перья, но не руки. Не волнуйся. — Сеун немного трясло, но если она сама ударится в панику, алконост обречена.
Закутать ее, сформировав силуэт, взять тонкие руки и аккуратно пристроить на выведенных вперед крыльях. Получился отличный беременный живот месяца сто двадцатого, как у слона. Меньшее из зол. Вытянувшись на цыпочки, Сеун, повинуясь странному, тянущему чувству, поцеловала алконост в щеку.
— Пойдем. Держись за меня, не шевели крыльями, улыбайся, если можешь.
Шаг за шагом, ровно, тихо, по территории. Шаг за шагом, спокойно, не волнуясь — эта женщина в чадре — моя сестра, ей стало плохо, задержались с выходом, простите.
Слова висели вокруг, неощутимые, молчаливые. Где-то зашумели люди, включили прожекторы — там, в обезьяньих вольерах, — а тут стало еще чернее.
Шаг за шагом — наружу. К выходу. К барьеру, где виднелись золотые перья.
Моя сестра беременна, простите, мы задержались, извините, мы спешим домой, она хотела увидеть тигров.
Спасибо, не надо, нам недалеко — выговорить «сьпасьибо, нье нядо», акцент, больше акцента.
В темноту — направо, где жилмассив. Не спальный район — жилмассив, масса жизни, концентрированной, сплющенной, дрожащей. Шаг за шагом — слушая тяжелое дыхание за спиной, слабые всхлипы, не чувствуя ног, почти паря безо всяких крыльев.
Буераки, грязь и скользкий мусор так мешали идти, что дорога на сорок минут тянулась добрых три часа. Сеун уже не чуяла ног, к пяти стало понятно, что если их ищут, то не здесь, и последние машины — пролетающие на скорости в добрые сто двадцать — пропали. Непопулярная трасса. Мысли сплавлялись в узел, дома, воняющие капустой и бродячими собаками, остались за спиной, а вокруг тянулась беспредельная грязь с редкой щеткой деревьев.
— Скоро придем. — Сеун наугад цапнула за спиной и поймала белую руку. — Скоро придем, слышишь?
Алконост не жаловалась и вела себя так, как люди-то не вели — упорно пробиралась, оставляя за ними самые странные в мире следы…
…следы!
Сеун оглянулась, холодея. Не очень четкая цепочка, но собакам или следопытам хватит. Черт. Черт. Черт.
«Что ты видишь?» — Алконост шевельнула крыльями, отчего«живот» пошел странными волнами.
— Мы наследили так, что нас поймают максимум к утру. Ты хоть немного можешь лететь? — Сеун тяжело дышала, глядя на быстро заполняющиеся водой лунки.
Алконост стряхнула с себя тряпки и зорко огляделась, разводя обглоданные, ободранные крылья. Хлопки не давали ей тяги, она упорно пыталась, разбегалась, подпрыгивала, но только несколько раз рухнула грудью вперед.
— Так, хватит, ты сломаешь киль. — Сеун поймала ее за крыло. — Стой, хватит. Давай дойдем по лесу.
Алконост издала какой-то странный возмущенный звук, который в голове разложился на странную эмоцию «Ну, наконец-то», одновременно ворчливую и довольную. Птица вся вытянулась наверх, подняла крылья и протянула вперед руки. Странно… Сеун с некоторой опаской шагнула к ней, позволяя себя обнять — и земля начала отдаляться, накрыло невесомостью, от которой тяжко ухнул вниз желудок, жирная грязь с чавканьем отлепилась от ног, и дорога осталась внизу, пока их тянуло вверх, как на невидимом лифте, мимо первой розовой дуги рассвета на востоке.
Сквозь прозрачную стенку Сеун могла видеть только стену и еще немного чужой камеры. Ей легче было думать об этом, как о камере, а не клетке. «Зоопарк». — Мысль, прошившая ее первым делом, теперь зудела, болела, как заноза в душе. Ее алконост пропала куда-то — увели другие пернатые, разноцветные, яркие, как попугаи в тропиках, а Сеун осталась тут — в камере. Жердочки не хватает, подумалось уныло, с тоской. Ничего не хватало — здесь нашлась только неясной природы тряпка на полу, имитирующая постель.
Сколько прошло времени? Ее не кормили, не поили, ничего не хотелось, но Сеун понимала, что скоро захочется. Живот подводило скорее от страха и неопределенности.
В какой момент появился другой — огромный, красный, мощный алконост, — Сеун не поняла: вроде бы смотрела на стенку, а теперь ее не видно за алыми перьями.
«Обеспечение вернуться?» — Птичий свист стал в голове неясной фразой. От его внимания хотелось сжаться, забиться в угол.
Страница 4 из 7
