Фандом: Гарри Поттер. Из примыкающей к спальне комнатки раздавались звуки тихого и нежного напева, услышав который Люциус не сдержал улыбки. Он осторожно нажал на старинную ручку двери и, открыв ее, тихонько шагнул в будуар, чтобы увидеть восхитительное зрелище, радующее его глаза вот уже девять недель. Зрелище, любоваться которым он не переставал снова и снова.
Добавить в моё избранное
24 мин, 35 сек 380
— нахмурившись, поинтересовалась она.
Тот виновато вздохнул.
— Конечно, понимаю, — послушно согласился он и ласково обратился к дочке: — Давай же, моя сладкая девочка, заканчивай свой ужин.
И Элизабет сразу вернулась к материнскому соску, принявшись энергично сосать его. Увидев это, Люциус рассмеялся, а Гермиона возмущенно закатила глаза.
— Ты решил зайти очень «вовремя», — буркнула она, не сумев скрыть досаду.
— Не ворчи, — Люциус положил ладонь на спину Гермионы и тихонько надавил на нее.
Поняв мужа без слов, та слегка переместилась, освобождая ему место позади себя. Куда Малфой тут же и опустился, вытянув свои длинные ноги по обе стороны от жены и поддерживая ее руки вместе с лежащей на них Элизабет. Гермиона расслабленно откинулась ему на грудь, и малышка снова перевела взгляд на отца, заметив его лицо над плечом матери.
— Ну вот. Все как всегда, — нарочито расстроено вздохнула молодая мамочка. — Я снова ощущаю себя дойной коровой: пришел папа-бык и мама теленку больше не интересна…
Усмехнувшись, Люциус поцеловал ее оголенное плечо.
— Не говори ерунды. Сама же знаешь, что это не так. Ты навсегда останешься самым главным человеком в ее жизни. И это понятно уже сейчас… Даже у твоей матери и у Молли есть проблемы с тем, чтобы укачать ее. А вспомни, как она не любит пить молоко из бутылочки, предпочитая мамочкину грудь. Ты — единственная, кто может дать ей ощущение уюта и полной защищенности, и это абсолютно естественно, — он сопроводил комплимент еще одним поцелуем.
Гермиона улыбнулась: муж всегда знал, когда и что нужно сказать, чтобы заставить ее почувствовать себя лучше. В последнее время она немного расстраивалась, осознавая, что привычное существование превратилась вдруг в сплошную череду кормлений и вставаний по ночам. Но что поделать? Эта крошечная жизнь, созданная ею вместе с Люциусом, была сейчас настолько зависима от материнской любви и заботы. И все же иногда Гермиона ревновала: порой ей казалось, что она хороша для Элизабет лишь тогда, когда рядом никого больше не было. Или не было ничего, чтобы заинтересовать ее. Гермиона понимала, что глупит, и ругала саму себя за дурацкие мысли.
«Это я уже становлюсь эгоцентристкой. Как все Малфои. И жажду быть в центре внимания», — она незаметно усмехнулась.
— На тебе моя рубашка? — с любопытством спросил Люциус, прерывая размышления жены.
— Ага, — подтвердила Гермиона. — Боялась разбудить тебя, а она оказалась первым, что схватила с пола.
— Ах да, теперь я, кажется, припоминаю, что ты же и бросила ее туда несколько часов назад, — дразнящее шепнул ей Малфой на ухо.
— Ну, ты-то мою сорочку просто уничтожил, — не преминула парировать Гермиона. — А ведь она была совершенно новая.
И надула губы в притворном капризе.
— Это было слишком большим искушением, любовь моя. Как только увидел тебя в ней, сразу же захотелось освободить от одежды… И я не сдержался. Прости…
От глубокого бархатистого голоса Люциуса по коже Гермионы забегали мурашки.
Будто почувствовав это, он снова поцеловал ее плечо, теперь на секунду нежно присосавшись к коже, и поцелуя оказалось достаточно, чтобы тело Гермионы охватила роскошная чувственная дрожь. Отстранившись, Люциус положил подбородок на место, которого только что коснулись губы, и слегка пощекотал его едва пробивающейся щетиной.
Элизабет же тем временем перевела взгляд обратно на Гермиону и, подняв маленькую ручку, начала размахивать ею в воздухе. Мамочка протянула малышке палец, и крошечная ладошка тут же цепко ухватилась за него. Счастливо улыбнувшись, Гермиона начала следующую песню: о поцелуях, напоминающих прикосновение крыльев бабочки. Люциус слушал ее, невольно задумавшись о том, как подходят слова этого незамысловатого напева к нему самому. И к тому, что происходит в его собственной жизни.
— Никогда раньше не слышал этой песни, — прошептал он на ухо Гермионе.
Оба уже заметили, как глазки дочки потихоньку осоловели, и она начала засыпать.
— Эта композиция была на том компакт-диске с колыбельными, который играл вчера у мамы, — прошептала Гермиона. — Красивая песня, правда? — и почувствовала, как Люциус кивнул у нее на плече. — Я слушала ее раз пятьдесят, пока была у них, поэтому и выучила слова.
Она вдруг смутилась, вспомнив свой вчерашний срыв, когда утром заявила Люциусу, что ей осточертело сидеть дома, что стены мэнора давят на нее вплоть до головной боли и что она немедленно должна куда-нибудь выйти. Вспомнила, как, моментально связавшись по камину с матерью (благо их дом теперь был выборочно подключен к каминной сети), лихорадочно упаковала детские вещи в рюкзак и покинула мэнор. Сейчас Гермионе было неловко вспоминать эту смешную истерику, но тогда ей казалось, что смена обстановки просто необходима, как глоток воздуха. И она была бесконечно благодарна Люциусу, который отпустил ее без единого слова.
Тот виновато вздохнул.
— Конечно, понимаю, — послушно согласился он и ласково обратился к дочке: — Давай же, моя сладкая девочка, заканчивай свой ужин.
И Элизабет сразу вернулась к материнскому соску, принявшись энергично сосать его. Увидев это, Люциус рассмеялся, а Гермиона возмущенно закатила глаза.
— Ты решил зайти очень «вовремя», — буркнула она, не сумев скрыть досаду.
— Не ворчи, — Люциус положил ладонь на спину Гермионы и тихонько надавил на нее.
Поняв мужа без слов, та слегка переместилась, освобождая ему место позади себя. Куда Малфой тут же и опустился, вытянув свои длинные ноги по обе стороны от жены и поддерживая ее руки вместе с лежащей на них Элизабет. Гермиона расслабленно откинулась ему на грудь, и малышка снова перевела взгляд на отца, заметив его лицо над плечом матери.
— Ну вот. Все как всегда, — нарочито расстроено вздохнула молодая мамочка. — Я снова ощущаю себя дойной коровой: пришел папа-бык и мама теленку больше не интересна…
Усмехнувшись, Люциус поцеловал ее оголенное плечо.
— Не говори ерунды. Сама же знаешь, что это не так. Ты навсегда останешься самым главным человеком в ее жизни. И это понятно уже сейчас… Даже у твоей матери и у Молли есть проблемы с тем, чтобы укачать ее. А вспомни, как она не любит пить молоко из бутылочки, предпочитая мамочкину грудь. Ты — единственная, кто может дать ей ощущение уюта и полной защищенности, и это абсолютно естественно, — он сопроводил комплимент еще одним поцелуем.
Гермиона улыбнулась: муж всегда знал, когда и что нужно сказать, чтобы заставить ее почувствовать себя лучше. В последнее время она немного расстраивалась, осознавая, что привычное существование превратилась вдруг в сплошную череду кормлений и вставаний по ночам. Но что поделать? Эта крошечная жизнь, созданная ею вместе с Люциусом, была сейчас настолько зависима от материнской любви и заботы. И все же иногда Гермиона ревновала: порой ей казалось, что она хороша для Элизабет лишь тогда, когда рядом никого больше не было. Или не было ничего, чтобы заинтересовать ее. Гермиона понимала, что глупит, и ругала саму себя за дурацкие мысли.
«Это я уже становлюсь эгоцентристкой. Как все Малфои. И жажду быть в центре внимания», — она незаметно усмехнулась.
— На тебе моя рубашка? — с любопытством спросил Люциус, прерывая размышления жены.
— Ага, — подтвердила Гермиона. — Боялась разбудить тебя, а она оказалась первым, что схватила с пола.
— Ах да, теперь я, кажется, припоминаю, что ты же и бросила ее туда несколько часов назад, — дразнящее шепнул ей Малфой на ухо.
— Ну, ты-то мою сорочку просто уничтожил, — не преминула парировать Гермиона. — А ведь она была совершенно новая.
И надула губы в притворном капризе.
— Это было слишком большим искушением, любовь моя. Как только увидел тебя в ней, сразу же захотелось освободить от одежды… И я не сдержался. Прости…
От глубокого бархатистого голоса Люциуса по коже Гермионы забегали мурашки.
Будто почувствовав это, он снова поцеловал ее плечо, теперь на секунду нежно присосавшись к коже, и поцелуя оказалось достаточно, чтобы тело Гермионы охватила роскошная чувственная дрожь. Отстранившись, Люциус положил подбородок на место, которого только что коснулись губы, и слегка пощекотал его едва пробивающейся щетиной.
Элизабет же тем временем перевела взгляд обратно на Гермиону и, подняв маленькую ручку, начала размахивать ею в воздухе. Мамочка протянула малышке палец, и крошечная ладошка тут же цепко ухватилась за него. Счастливо улыбнувшись, Гермиона начала следующую песню: о поцелуях, напоминающих прикосновение крыльев бабочки. Люциус слушал ее, невольно задумавшись о том, как подходят слова этого незамысловатого напева к нему самому. И к тому, что происходит в его собственной жизни.
— Никогда раньше не слышал этой песни, — прошептал он на ухо Гермионе.
Оба уже заметили, как глазки дочки потихоньку осоловели, и она начала засыпать.
— Эта композиция была на том компакт-диске с колыбельными, который играл вчера у мамы, — прошептала Гермиона. — Красивая песня, правда? — и почувствовала, как Люциус кивнул у нее на плече. — Я слушала ее раз пятьдесят, пока была у них, поэтому и выучила слова.
Она вдруг смутилась, вспомнив свой вчерашний срыв, когда утром заявила Люциусу, что ей осточертело сидеть дома, что стены мэнора давят на нее вплоть до головной боли и что она немедленно должна куда-нибудь выйти. Вспомнила, как, моментально связавшись по камину с матерью (благо их дом теперь был выборочно подключен к каминной сети), лихорадочно упаковала детские вещи в рюкзак и покинула мэнор. Сейчас Гермионе было неловко вспоминать эту смешную истерику, но тогда ей казалось, что смена обстановки просто необходима, как глоток воздуха. И она была бесконечно благодарна Люциусу, который отпустил ее без единого слова.
Страница 2 из 7
