Фандом: Ориджиналы. Мир, в котором существуют две расы — эльфы и люди. Веро — полукровка, верящий в чудо любви, Эвэ — эльф из касты жрецов, который должен следовать своему предназначению, не поддаваясь зову сердца. Все обстоятельства против них, судьба уже приготовила свой лабиринт, удастся ли этим двоим пройти его до конца, не потеряв друг друга?
Добавить в моё избранное
431 мин, 7 сек 4467
Как будто с уходом осени, исчезли все краски — остался один серый и белый цвета.
Принц проводил все время в зале приемов — донесения, письма — бесконечными потоками, постоянно кто-то приходил, кто-то уходил прочь. Одни настоятельно рекомендовали принцу скорее вернуться в Гелиополис, другие советовали бежать, примкнуть к людям, поднять мятеж. Сиринге все это казалось абсурдным.
Но Фалька не спешил узнать его мнение, он вообще не приходил больше в покои любовника. И Сирингу не звал — ни на прогулки, ни в свои покои, словно не было эльфа с голосом подобным звучанию серебряных колокольчиков, словно, когда-то один взгляд, одно движение юноши не будоражило воображение принца.
Сначала Сирингой овладела апатия, большую часть дня он проводил сидя у окна, смотря на умирающий сад, но совсем не видя его. Порой, он как будто приходил в себя из этого забытья — заставлял слуг приносить украшения и одежды, выбирал ткани, слушал музыкантов. Но принц не звал его, и эльф со вздохом вновь погружался в подобие сна. Все его коварство исчезло, как будто листья упали с веток с первыми порывами зимних ветров, когда не стало рядом Эвэ.
Фалька думал о нем, Сиринга был готов поспорить на что угодно, думал. И в голове эльфа образ Эвэ становился источником всех бед.
«Достаточно ли он несчастен теперь?» — гадал любовник принца, когда сидел у камина, пытаясь согреться и вдыхая аромат курительной смеси, отгоняющей печали. Он был рад, когда обрезал темные длинные пряди ненавистного Эвэ. И несчастен теперь от того, что не позволил принцу выстрелить в юношу и волка.
«И ветер и дождь я заклинаю, чтоб время хранило любви прежней пламя,» — запел Сиринга, отгоняя злые мысли прочь, ветер действительно продувал галерею, растрепав неубранные волосы эльфа, опять ставшие светлыми. Что толку красить их, ведь принцу все равно.
Сиринга постарался спрятать обиду глубже внутрь, убрать под тысячу слоев других переживаний, посмотреть на сад внизу, на темные дорожки, на придворных, прогуливающихся не спеша в своих светлых платьях. Но ничего не получилось, внутри, словно жгло огнем, осталось только вернуться в комнаты и вновь вдыхать дым, отгоняющий печаль.
Он очнулся от прикосновений к своим волосам. Сиринга не знал, день ли сейчас или ночь — шторы были плотно задернуты, в камине все так же мирно горело пламя. Эльф всмотрелся в полумрак перед собой и сразу узнал — он никогда не ошибался. Сердце его забилось в груди слишком быстро, мысли стали путанными и непостоянными.
— Мой принц, — прошептал он неуверенно, не зная, имеет ли он права и теперь называть его «своим», и чуть не рассмеялся от этой мысли.
— Ты скучал по мне, Сиринга? — голос немного уставший, но в нем мягкость и мед, и глубина.
Вместо ответа Сиринга поцеловал принца, а потом обвил руками его шею. Это была и дерзость и страсть, и все его желание и обида в этом единственном поцелуе. «Скучал ли я? Я умирал без тебя», — подумал он, пальцами зарывшись в шелк одежды, желая удержать, как можно дольше. Как будто ребенок, беспокоящийся, не отнимут ли его игрушку.
Но Фалька не собирался уходить, а напротив, не спеша развязал шнуровку на рубашке любовника, освобождая плечи и грудь от одежд, чтобы затем прикоснуться к обнаженной коже губами.
Сиринга запаниковал, вдруг остро осознав, что это реальность, что желания столь многих дней сбылись, а он застигнут врасплох, быть может, впервые в своей жизни.
— Миэ, — шептал он детское имя Фальки, один из немногих, кто знал его, — ради тебя я сделаю все, что угодно, чтобы ты был счастлив.
Ему хотелось произнести эти слова, так долго запертые в его голове, ему казалось, что возможно он сделал недостаточно, что был не так отчаянно предан, как ожидал от него Фалька. Но тот лишь приложил палец к его губам, заставляя замолчать, а потом лечь на пол и принять его.
В эту ночь принц остался с Сирингой, юноша не мог бы желать большего. Потом, прижавшись к любовнику, так чтобы не потревожить его, но быть как можно ближе, Сиринга не мог сдержать улыбки триумфа и радости. И даже если какие-то смутные догадки касались его сознания, он тут же отгонял их, надеясь, что Фалька просто устал от своей безответной страсти и решил вернуться к тому, кто неизменно ждал его, каждый день, каждую секунду, каждый свой вздох.
Анна де Карка была из клана волков Южных лесов, она могла обращаться в волчицу, когда хотела, и в ее облике и поведении было что-то дикое, сильное, волевое, то, что раньше Эвэ никогда не встречал в женщинах, по крайне мере в столь ярком проявлении.
Анго Хелька казался изящным и утонченным, он вел себя, как истинный аристократ, его манеры были безупречны.
Принц проводил все время в зале приемов — донесения, письма — бесконечными потоками, постоянно кто-то приходил, кто-то уходил прочь. Одни настоятельно рекомендовали принцу скорее вернуться в Гелиополис, другие советовали бежать, примкнуть к людям, поднять мятеж. Сиринге все это казалось абсурдным.
Но Фалька не спешил узнать его мнение, он вообще не приходил больше в покои любовника. И Сирингу не звал — ни на прогулки, ни в свои покои, словно не было эльфа с голосом подобным звучанию серебряных колокольчиков, словно, когда-то один взгляд, одно движение юноши не будоражило воображение принца.
Сначала Сирингой овладела апатия, большую часть дня он проводил сидя у окна, смотря на умирающий сад, но совсем не видя его. Порой, он как будто приходил в себя из этого забытья — заставлял слуг приносить украшения и одежды, выбирал ткани, слушал музыкантов. Но принц не звал его, и эльф со вздохом вновь погружался в подобие сна. Все его коварство исчезло, как будто листья упали с веток с первыми порывами зимних ветров, когда не стало рядом Эвэ.
Фалька думал о нем, Сиринга был готов поспорить на что угодно, думал. И в голове эльфа образ Эвэ становился источником всех бед.
«Достаточно ли он несчастен теперь?» — гадал любовник принца, когда сидел у камина, пытаясь согреться и вдыхая аромат курительной смеси, отгоняющей печали. Он был рад, когда обрезал темные длинные пряди ненавистного Эвэ. И несчастен теперь от того, что не позволил принцу выстрелить в юношу и волка.
«И ветер и дождь я заклинаю, чтоб время хранило любви прежней пламя,» — запел Сиринга, отгоняя злые мысли прочь, ветер действительно продувал галерею, растрепав неубранные волосы эльфа, опять ставшие светлыми. Что толку красить их, ведь принцу все равно.
Сиринга постарался спрятать обиду глубже внутрь, убрать под тысячу слоев других переживаний, посмотреть на сад внизу, на темные дорожки, на придворных, прогуливающихся не спеша в своих светлых платьях. Но ничего не получилось, внутри, словно жгло огнем, осталось только вернуться в комнаты и вновь вдыхать дым, отгоняющий печаль.
Он очнулся от прикосновений к своим волосам. Сиринга не знал, день ли сейчас или ночь — шторы были плотно задернуты, в камине все так же мирно горело пламя. Эльф всмотрелся в полумрак перед собой и сразу узнал — он никогда не ошибался. Сердце его забилось в груди слишком быстро, мысли стали путанными и непостоянными.
— Мой принц, — прошептал он неуверенно, не зная, имеет ли он права и теперь называть его «своим», и чуть не рассмеялся от этой мысли.
— Ты скучал по мне, Сиринга? — голос немного уставший, но в нем мягкость и мед, и глубина.
Вместо ответа Сиринга поцеловал принца, а потом обвил руками его шею. Это была и дерзость и страсть, и все его желание и обида в этом единственном поцелуе. «Скучал ли я? Я умирал без тебя», — подумал он, пальцами зарывшись в шелк одежды, желая удержать, как можно дольше. Как будто ребенок, беспокоящийся, не отнимут ли его игрушку.
Но Фалька не собирался уходить, а напротив, не спеша развязал шнуровку на рубашке любовника, освобождая плечи и грудь от одежд, чтобы затем прикоснуться к обнаженной коже губами.
Сиринга запаниковал, вдруг остро осознав, что это реальность, что желания столь многих дней сбылись, а он застигнут врасплох, быть может, впервые в своей жизни.
— Миэ, — шептал он детское имя Фальки, один из немногих, кто знал его, — ради тебя я сделаю все, что угодно, чтобы ты был счастлив.
Ему хотелось произнести эти слова, так долго запертые в его голове, ему казалось, что возможно он сделал недостаточно, что был не так отчаянно предан, как ожидал от него Фалька. Но тот лишь приложил палец к его губам, заставляя замолчать, а потом лечь на пол и принять его.
В эту ночь принц остался с Сирингой, юноша не мог бы желать большего. Потом, прижавшись к любовнику, так чтобы не потревожить его, но быть как можно ближе, Сиринга не мог сдержать улыбки триумфа и радости. И даже если какие-то смутные догадки касались его сознания, он тут же отгонял их, надеясь, что Фалька просто устал от своей безответной страсти и решил вернуться к тому, кто неизменно ждал его, каждый день, каждую секунду, каждый свой вздох.
Вечер с Анго
Эвэ было любопытно узнать больше об учениках Академии. Мастер Руфин представил эльфу всех троих, дав им краткую характеристику.Анна де Карка была из клана волков Южных лесов, она могла обращаться в волчицу, когда хотела, и в ее облике и поведении было что-то дикое, сильное, волевое, то, что раньше Эвэ никогда не встречал в женщинах, по крайне мере в столь ярком проявлении.
Анго Хелька казался изящным и утонченным, он вел себя, как истинный аристократ, его манеры были безупречны.
Страница 37 из 115
