Fork in the Road — Перекресток

Fork in the Road — Перекресток

Если бы кто-нибудь сказал Барти это до того, как он оказался в этих стенах, он очень бы удивился. Возможно, что даже бы обсмеял, насколько это вообще могло быть смешно. Шутить на эту тему было не принято даже больше, чем на тему смерти.

У дементоров холодные пальцы.

Барти слышал рассказы об этом месте, хотя и не верил им. Ни один из тех, кто передавал из уст в уста жуткие байки об Азкабане, сам в нем никогда не бывал. Как заключенный — бесспорно, а отец всегда делал вид, что не слышит таких вопросов.

Здесь сходят с ума, дементоры выпивают все хорошее из сердца, оставляя умирать в тоскливых муках обреченное тело.

Барти не мог сказать, сколько он уже здесь, время в этих стенах не имело ни исчисления, ни течения, если оно и было, то только потому, что просто не могло не быть. Тьма была постоянной — сочно-серой, влажной, липкой, как ночной кошмар, такой же иллюзорной, оставляющей только слезы на глазах и ни капли воспоминаний о том, что их вызвало. Тьма рвала уши надсадными криками и плачем, изматывала и старалась задушить. И в этой тьме было невозможно уснуть от холода и соли, разъедавшей тело до язв.

Но с ума Барти почему-то не сходил.

Он плакал, когда за ним захлопнулась дверь. Не потому, что ему было больно и страшно, а потому, что он проклинал сам себя. За слабость, за молчание, за утрату веры. Он хватался за дверь и кричал отчаянно и беспомощно, и заключенным в соседних камерах, наверное, казалось, что он зовет на помощь свою мать, но он призывал того, у кого хотел попросить прощения.

— Отец, я в этом не участвовал! Клянусь тебе! Не отправляй меня опять к дементорам…

Барти содрогнулся при этом воспоминании. Здесь холодно, здесь кровоточит от влажных пролежней тело, здесь голые камни и туман даже в камерах, но разве стоила надежда на ненужное милосердие минутной и позорной трусости? В первый раз было страшно и безумно хотелось домой, и казалось, что можно сделать все, что угодно, чтобы только не возвращаться сюда снова, уже навсегда, а сейчас все равно он заточен в этих стенах, только к унижению добавилась собственная совесть, которая вместе с холодом не дает уснуть.

Кто бы мог подумать, что у Барти Крауча-младшего есть совесть?

— Мама, нет! Я не делал этого, не делал! Я ничего не знал! Не отправляйте меня туда!

Он бы кричал что угодно, только чтобы она перестала так безутешно рыдать.

Барти отер с лица смесь пота и капель соленой влаги. Кто бы сказал ему, что он возненавидит море, не поверил бы. Море здесь было всюду, от него и его мокрых лап не было спасения, и оно хватало за ноги, стремясь утащить в глубину, а дементоры холодными жесткими пальцами окунали в пучину голову.

Мать он любил, как любил и отца. И не этого ждал он от них — не слез отчаяния, не таких же отчаянных отречений.

Барти кашляюще рассмеялся — он отрекся от Повелителя за несколько минут до того, как от него самого отрекся отец…

— Тёмный Лорд вернётся, Крауч! Можете запереть нас в Азкабане! Мы и там будем ждать его! Он освободит нас и осыплет милостями! Мы одни остались ему верны! Старались найти его!

­Беллатрикс обращалась тогда не к нему, а к отцу, и Барти с ужасом думал, что она сделает с ним, когда — если — нет, все-таки когда они окажутся на свободе. Фанатичная изуверка, она была предана Темному Лорду настолько, что хватило бы на десятерых, и жалобного писка отступника Барти она никогда не забудет.

Барти прислушался, стараясь вычленить из гула криков голос Беллатрикс. Самый уверенный, сочащийся ненавистью, сильный даже здесь, в Азкабане. То, чем она наградит его — пару злобных пыточных заклятий, — он, конечно, переживет.

Если переживет эту ночь. А потом еще одну, и еще, и еще.

Барти закрыл изъеденные солью глаза и утер влагу. В темноте он не видел, его ли это слезы, слезы моря или просто кровь. Но когда живая темнота Азкабана закрылась воспаленными веками, Барти улыбнулась мать.

С ее любовью, пугающей не меньше, чем полный извращенной страсти взгляд Беллатрикс, обращенный к Темному Лорду, с нежностью, давящей, как ледяные камни Азкабана, с ожиданиями, чаяниями, с ее вечным материнским страхом. И отец, с такой же пугающей любовью к матери. Барти был не то чтобы лишним, он был живым подтверждением их любви, не сыном, не человеком, а Големом, созданным, чтобы оправдать надежды.

Барти не то чтобы хотел идти наперекор, он просто хотел, чтобы ему дали право выбора. И неважно, правильным ли считали бы этот выбор другие.

В коридоре что-то загрохотало, крики смолкли, и волной пронеслась выворачивающая внутренности тоска, опрокинула на колени и на какое-то время выбросила из реальности. Потом Барти очнулся на полу и понял, что дементоры явились за кем-то, кто не пережил новые двадцать четыре часа.

Барти отвлеченно подумал, насколько он хотел бы быть похожим на отца.