Точка встречи на ближнем пределе мертвого пространства

Нейсмит заявила, что сначала похоронит своих людей, и, хотя Эйрел воспринял бы такой поступок в другое время совершенно нормально, сейчас едва не озверел, но сдержался, несмотря на оскорбления, которыми в ответ на попытку отказа облила его Нейсмит. То ли она нарывалась специально, то ли действительно думала так, но выглядело это жалко. «Как животное, попавшее в капкан, — подумал Эйрел. — Отчаявшееся, которое может только рычать». Но он пошел на уступки, а Нейсмит даже не подумала его поблагодарить.

Ее подчиненный был уже не жилец. И вот тут Эйрел дал себе зарок перестать поражаться тому, что он видит, и тогда многое будет гораздо проще.

Нейсмит едва не рыдала, но что была в ярости — бесспорно. В какой-то момент, когда она в который раз попрекнула Эйрела «гнусным оружием», он едва не напомнил, что ее родина так не считает, по крайней мере, в вопросах того, сколько готовы ей заплатить за эту самую «гнусность», но снова сдержался. Все, что он мог, довершить то, что начали его люди. Его бывшие люди.

— Можно быстрым движением прекратить его мучения почти безболезненно. Перерезать горло. Если вы считаете, что это ваш долг как его командира, не стану препятствовать.

— Вы так и сделали бы с любым из своих людей? — Нейсмит смотрела на него как на убийцу, и, скорее всего, в ее глазах это было без всяких сравнений.

— Разумеется. И они бы поступили точно так же.

Нейсмит встала, озвучив новое оскорбление.

— Значит, быть барраярцем — быть людоедом.

Эйрел решил, что стоит запомнить все, что думают о них бетанцы, — будет тема для какой-нибудь неформальной беседы. Бетанцы, которые делают то, что потом убивает их самих, и которые обвиняют тех, кто заплатил им деньги, в том, что они защищают свои интересы с помощью того, за что заплатили. И при этом ненавидят тех, кто убивает созданным ими же оружием, с неподдельной страстью, искренней и всесокрушающей. С сознанием собственной непогрешимости и правоты.

Что думала Нейсмит, он не знал, но догадывался, что что-то столь же нелестное, только о барраярцах. Сейчас она была даже красивая — в гневе, почти животной ярости того же зверя, выпущенного из капкана и посаженного в клетку, рядом с раненным соплеменником.

Раненый застонал, и Эйрел нарушил молчание:

— Что вы хотите с ним сделать?

Если бы спросили его самого, он бы ответил: прекратить мучения. Эйрел не раз размышлял, вынес бы он такую полу-не-жизнь. Ответ Нейсмит он уже мог спрогнозировать и догадывался, что это будет очередная невыразимая глупость.

— Куда вы направитесь?

— Здесь есть наша база… секретная.

— Там есть лекарства?

Эйрел понял, что может крикнуть «бинго».

— Я буду вам подчиняться, я признаю себя вашим пленником, я буду помогать и содействовать вам при условии, что моя помощь не повредит моему кораблю, если вы позволите мне взять мичмана Дюбауэра.

Торжество, вызванное ее предсказуемостью, застряло в горле прямо на выдохе.

— Это полностью исключается.

Эйрел не сомневался, что она будет спорить, а, возможно, и даже скорее всего, грызть того, кто попытается добить раненого. Несмотря на неравные силы и заведомый проигрыш. Военных учат минимизировать потери, особенно, когда речь идет о жизни командира против жизни подчиненного, не представляющего особой ценности для армии. «Это решение не офицера. Или решение бетанского офицера. Кажется, как бы ни закончилось это дело, у меня появится новый удар ниже пояса в любом возможном споре:» вы ведете себя как бетанский офицер«. Жаль, что на Барраяре этот удар вызовет больше недоумения, чем нужного эффекта».

— Тогда вам придется убить нас обоих. — Выражение лица Нейсмит было гордым, но она старательно отводила взгляд от ножа.

Умирать она не хотела, но готова была умереть. Эйрел решил, что с бетанскими офицерами поторопился.

— Я не убиваю пленных.

Эйрел сказал это уверенно, насколько смог. Но Нейсмит поверила или, возможно, заставила себя поверить, потому что упала на колени и долго пыталась поставить раненого на ноги, спеша и заметно нервничая, ожидая, что Эйрелу все это надоест.

«Бетанские военные славятся не только своей демократией, — внезапно подумал Эйрел, — у них не армия и не семья, название этому подобрать трудно. Если вообще хоть в одном языке существует необходимое слово». Нейсмит не вела себя как военный, но это он уже понял. Она вела себя как… глупая, безнадежно отчаявшаяся мать. Она не думает об истинном милосердии, она хочет сохранить хоть какое-то подобие жизни. Не ради того, кто нуждается в этом, а ради себя.

— Хорошо. Забирайте его. Но нам стоит поторопиться.

Мальчишку ему было жаль, Нейсмит — нет. Мальчишка уже ничего не решает, Нейсмит решает — за них двоих.

Пусть расхлебывает.

Помогать ей Эйрел не собирался.