Фандом: Лабиринты Ехо. Как люди вообще могут доверять… себе?
Добавить в моё избранное
20 мин, 39 сек 420
Она мечтала прекратить это именно на такой ноте. Умереть вместе с Миром. Заснуть навсегда, зная, что во сне не будет кошмаров. И что потом не придётся просыпаться, внезапно обнаружив, что любимый человек снова превратился в существо, которое она ненавидела. В подобие её самой.
Расчётливый и холодный. Она должна была злить его: вроде бы ничего особенного, мелочь, от которой можно избавиться щелчком пальца — но мелочь, умевшая делать то, чего не умел он. Сама Типа ненавидела слабаков, которые были в чём-то лучше её. Лучше может быть только тот, кто сильнее. И Лойсо, настоящий Лойсо, вряд ли захотел бы справиться с искушением дать выход своей злости. Но «влезая в её шкуру», он становился таким же прагматичным, как она:
«Ты дашь мне все сны, а я тебе — все наваждения. Всё, до последнего секрета».
«Ты же говорил, что всё вокруг — наваждение».
«Вещью владеет тот, кто может её уничтожить. Так что… да»
В уголке губ мелькает знакомая самодовольная улыбка — его, не чья-то, не позаимствованная — и на секунду сердце Типы подскакивает в груди:
«И ты тоже наваждение?»
«Если хочешь».
Это значит — ты можешь получить меня, Типа. Но не настоящего меня, я только те иллюзии и маски, под которыми я иногда скрываюсь. Это будет честно. Всё о наваждениях, но ни кусочка правды.
И вроде бы он ей не нужен фальшивым. Он нравился ей тем, ни на кого не похожим, неуловимым, умеющим пугать и смешить, заставляющим струны сердца петь, как ванты шикки при попутном ветре. Но отказаться сложно. Ведь тот он никогда не будет с ней.
«Тогда я тоже сон».
Так она закрепляет договор.
Когда он учил её магии, то невольно забывался, снова становясь собой.
А когда учился сам, то был Лойсо Пондохвой больше, чем когда-либо: пролезал в её сны, как бы она их не защищала, устраивал ей самые отборные кошмары, сбрасывал с пузыря Буурахри и ловил чуть ли не над самой землёй, подкладывал под подушку ядовитые цветы горной опеххи.
«Но ты же меня всё равно не убьёшь, пока я не расскажу тебе всё, что знаю».
«Я знаю, я всё прекрасно знаю. Но ты же понимаешь, как иногда трудно удержаться».
Она надеялась, что они расстанутся, как учитель и ученик. А он покинул её, как надоевшую любовницу. Как раньше делала сама Типа: вычёркивая из жизни всё, что стало неинтересным, и больше никогда об этом не вспоминая. «Встречи с теми, кого когда-то любил — как встречи с покойниками», — повторяла она.
Теперь Типа сама оказалась в роли погребённой заживо. Лойсо всегда прекрасно умел перенимать повадки тех, с кем общался.
…Перед смертью Типе Брин снился странный сон. О бескрайней равнине, покрытой выцветшими до белёсого оттенка травами, похожими на чьи-то жёсткие светлые волосы. Жаркая земля и ядовитое дыхание ветра. Если у жителей Соединённого Королевства было бы понятие «Ада», то открывшаяся Типе картина вполне могла бы стать его иллюстрацией.
Сон был таким плотным и осязаемым, что перестал быть сновидением и превратился в целый мир. Раскрываясь, словно цветок, он протянул себя на бесчисленные годы в прошлое и будущее. Вечный и переменчивый. Жаркий и сухой, убивающий ядом дыхания всё живое — но невыразимо прекрасный.
Расчётливый и холодный. Она должна была злить его: вроде бы ничего особенного, мелочь, от которой можно избавиться щелчком пальца — но мелочь, умевшая делать то, чего не умел он. Сама Типа ненавидела слабаков, которые были в чём-то лучше её. Лучше может быть только тот, кто сильнее. И Лойсо, настоящий Лойсо, вряд ли захотел бы справиться с искушением дать выход своей злости. Но «влезая в её шкуру», он становился таким же прагматичным, как она:
«Ты дашь мне все сны, а я тебе — все наваждения. Всё, до последнего секрета».
«Ты же говорил, что всё вокруг — наваждение».
«Вещью владеет тот, кто может её уничтожить. Так что… да»
В уголке губ мелькает знакомая самодовольная улыбка — его, не чья-то, не позаимствованная — и на секунду сердце Типы подскакивает в груди:
«И ты тоже наваждение?»
«Если хочешь».
Это значит — ты можешь получить меня, Типа. Но не настоящего меня, я только те иллюзии и маски, под которыми я иногда скрываюсь. Это будет честно. Всё о наваждениях, но ни кусочка правды.
И вроде бы он ей не нужен фальшивым. Он нравился ей тем, ни на кого не похожим, неуловимым, умеющим пугать и смешить, заставляющим струны сердца петь, как ванты шикки при попутном ветре. Но отказаться сложно. Ведь тот он никогда не будет с ней.
«Тогда я тоже сон».
Так она закрепляет договор.
Когда он учил её магии, то невольно забывался, снова становясь собой.
А когда учился сам, то был Лойсо Пондохвой больше, чем когда-либо: пролезал в её сны, как бы она их не защищала, устраивал ей самые отборные кошмары, сбрасывал с пузыря Буурахри и ловил чуть ли не над самой землёй, подкладывал под подушку ядовитые цветы горной опеххи.
«Но ты же меня всё равно не убьёшь, пока я не расскажу тебе всё, что знаю».
«Я знаю, я всё прекрасно знаю. Но ты же понимаешь, как иногда трудно удержаться».
Она надеялась, что они расстанутся, как учитель и ученик. А он покинул её, как надоевшую любовницу. Как раньше делала сама Типа: вычёркивая из жизни всё, что стало неинтересным, и больше никогда об этом не вспоминая. «Встречи с теми, кого когда-то любил — как встречи с покойниками», — повторяла она.
Теперь Типа сама оказалась в роли погребённой заживо. Лойсо всегда прекрасно умел перенимать повадки тех, с кем общался.
…Перед смертью Типе Брин снился странный сон. О бескрайней равнине, покрытой выцветшими до белёсого оттенка травами, похожими на чьи-то жёсткие светлые волосы. Жаркая земля и ядовитое дыхание ветра. Если у жителей Соединённого Королевства было бы понятие «Ада», то открывшаяся Типе картина вполне могла бы стать его иллюстрацией.
Сон был таким плотным и осязаемым, что перестал быть сновидением и превратился в целый мир. Раскрываясь, словно цветок, он протянул себя на бесчисленные годы в прошлое и будущее. Вечный и переменчивый. Жаркий и сухой, убивающий ядом дыхания всё живое — но невыразимо прекрасный.
Страница 6 из 6
