Троллубь

О, как же он ненавидел кошек.

Изначально дело было вовсе не в них, а в испоганившей Мартину всё его детство соседке снизу — старой деве, буквально трясшейся над своими двумя котами, большими роскошными зверюгами с длинной шерстью, которые, правду сказать, никому ничего плохого не делали. Да они бы и не смогли — ибо никогда не покидали квартиру иначе как в удобных больших переносках, в которых хозяйка регулярно возила их то к ветеринару, то к кошачьему парикмахеру (Мартин с изумлением узнал во время одного из скандалов, случившихся между соседкой и его мамой, что, оказывается, такие тоже бывают), то на разные выставки, где зверюги регулярно брали награды, о чём их владелица непременно оповещала весь дом, вешая соответствующие иллюстрированные объявления у почтовых ящиков.

И Мартину не было бы до них всех никакого дела — если бы он не жил вдвоём со своей мамой прямо над ними. Рос он здоровым, активным мальчиком, любящим побегать, попрыгать и поиграть в подвижные игры — и живи они в пригороде, где для этого есть собственный двор, наверное, никаких проблем бы у него не возникло. Но они обитали в городе, и рядом с домом проходила весьма оживлённая трасса, а никакого тихого двора не было, и поэтому Мартина отпускали гулять в лучшем случае на пару часов, отводя его в небольшой сквер через пару кварталов от дома, да и то только по выходным. В остальные дни он мог бегать и играть сперва в детском саду, а затем в праймари скул — но вечера, увы, ему приходилось проводить дома.

И если его маму не раздражали беготня, прыжки с дивана и совершаемые им на детском спортивном уголке кульбиты, то соседка снизу была ими крайне возмущена. К несчастью, у неё оказался тонкий слух и склочный характер — и это сочетание стало питательным субстратом для тех конфликтов, что сопровождали Мартина сколько он себя помнил.

Соседка являлась к ним регулярно, не реже раза в неделю, и громко, на весь подъезд отчитывала маму Мартина, жалуясь на шум, от которого у неё разыгрывается мигрень — и она сама, может быть, даже и потерпела бы, во имя сохранения мира с соседями и любви к деткам, но её котики — о, её несчастные котики, которые испытывают такой чудовищный стресс, что начинают линять и отказываются от свежайшей куриной грудки и даже — вы представляете?! — сегодня, вот только что, отказались от любимейшего ими творога, разумеется, собственноручно приготовленного для них хозяйкой. А у них ведь выставка скоро, и вообще, коты — такие нежные и чувствительные животные, что от стресса у них может случиться нервный припадок, цистит и… Болезни назывались самые разные, но Мартин запомнил лишь эти две как самые часто упоминаемые.

Его мама, к несчастью, любила животных — и вообще была тихой и чувствительной женщиной, очень совестливой и чрезвычайно, как говорят, правильной — и потому аргументы скандальной соседки о «несчастных котах» всегда на неё действовали, и какое-то время после таких разговоров она запрещала сыну шуметь, пригрозив как-то даже разобрать его любимейший спортивный уголок. На пол его комнаты она постелила толстый ковёр, который Мартин искренне возненавидел — потому что его нужно было держать в чистоте, потому что по нему нельзя было рисовать мелом, как раньше по голому полу, и потому, наконец, что мяч от него отскакивал куда хуже. Впрочем, играть в мяч дома ему тоже категорически запретили.

Но самым досадным было то, что и это не помогло: соседка всё равно к ним являлась, жалуясь теперь на шум пылесоса, которым мама Мартина регулярно чистила тот самый ковёр, на всё равно слышимые «её мальчиками» прыжки и удары мяча, на как-то залетевший к ней на балкон пущенный Мартиным бумажный самолётик, на… Да на что она только ни жаловалась, регулярно добавляя в конце, что всё дело в отсутствии мужского воспитания — и вот если бы у мальчика был отец… Мама после таких бесед всегда очень расстраивалась и даже иногда плакала — а Мартин возненавидел сперва соседку, потом — её нервных котов, а затем и вообще всех кошачьих этого мира.

День, когда к Мартину с мамой пришёл странно одетый господин, и рассказал, что Мартин, оказывается, не «дитя индиго», а просто волшебник, стал одним из лучших дней в его жизни. А потом был Хогвартс — где он впервые и услышал об анимагии.

Это стало его навязчивой идеей. С самого начала Мартин представлял себя большой суровой собакой — типа ротвейлера или, может быть, добермана — которая, встав на задние лапы, звонит в дверь мерзкой соседки, а когда та открывает, врывается к ней в квартиру и ПО-НАСТОЯЩЕМУ пугает её котов, так, чтоб от ужаса с них сошла бы вся шерсть, и они превратились в тех лысых тварей, который непонятно почему так нравились его маме и носили гордое название «сфинксов», хотя, на взгляд Мартина, больше походили на облучённых радиацией гремлинов. И это была самая невинная из воображаемых им картин — потому что куда чаще он представлял, как просто разрывает тех на куски, причём иногда вместе с соседкой.