Происшествие в Бате

Пришлось сделать вид, что не понимаю намёков.

— Я ещё не дошел о того, чтобы ревновать к секретарю. Не обращайте внимания, Уотсон, сами же сказали, что плохое настроение — это просто от воды. Пройдёт. В отличие от вас и Майкрофта мне тут лечить-то особо нечего. В детстве я болел самыми разными… пакостями, а нынче у меня осталось из всего возможного набора только дурное настроение.

— Ну-ну, — хмыкнул Уотсон. — Я могу не обращать внимания, я привык. Чего не скажешь о вашем брате. Чем дольше я наблюдаю вас вместе, тем больше понимаю, что… ни черта не понимаю.

— Правда? Вообще-то у нас с братом прекрасные отношения. И он меня хорошо знает, он тоже привык, хоть мы и не так тесно общаемся с ним, как лет двадцать назад… Вам показалось, он сильно обеспокоен сменами моего настроения?

Чего уж там, конечно он обеспокоен, кого я обманываю.

— Впрочем, вы ведь сказали ему, что это воды так влияют на нервную систему?

— Сказал, — мрачно промолвил Уотсон. — Я заметил одну вещь… Помните, как Майкрофт ломал запястье? Если бы не приличия, я, наблюдая за тем, как вы ухаживаете за братом, нуждался бы в платке, придерживающим челюсть, словно мистер Марли какой-нибудь. Вы обращались с Майкрофтом с нежностью и терпением. Но он поправился — и что же? Всё, что вы позволяете себе — это рукопожатия при встрече и расставании.

Признаться, я немного растерялся. В особенности, что не ожидал от Уотсона такой наблюдательности.

— Я уже давно не позволяю себе… Я очень люблю своего брата, но не могу же я вести себя как ребёнок? Уверен, он правильно это понимает. Тогда я растерялся или испугался, не знаю. Майкрофт редко болеет, вот кроме проблем со спиной да того переутомления, пожалуй, и не было ничего. В детстве он вовсе не болел. Немудрено, что я так отреагировал на его сломанную руку. Беспомощный Майкрофт — для меня это очень непривычно. Ведь всегда было наоборот.

— Можно что-то понимать, Холмс, но нуждаться совсем в другом. А стыдиться в вашем возрасте лучших порывов души — это именно что ребячество.

Очень часто, разговаривая с Уотсоном, я воспринимаю его слова как какой-то свой собственный внутренний голос. Ведь нелепо сердиться на самого себя, если думаешь что-то не то… но понимать самого себя хотелось бы получше. Тут мой доктор совершенно незаменим — он умеет объяснять мне мои ощущения, сам того не подозревая. Я тоже перевернулся со спины на бок — теперь мы лежали лицом друг к другу.

— Такие отношения выстроились у нас с братом уже во взрослом возрасте и по взаимной договоренности. Майкрофт знает, что для меня очень важен контроль над собственными эмоциями. Слишком много их было в моём детстве, и я совершенно не умел ими управлять. Надо признаться, дорогой мой, я был натуральным истериком — до самой юности, пожалуй.

— Вы сравниваете внешние проявления любви с истеричностью? Я начинаю задумываться, насколько же вы сдержаны со мной.

— Я не сравниваю, — запротестовал я, — я пытаюсь объяснить. С вами… это другое. Разве я слишком сдержан с вами? Не замечал.

— Не думаю, что слишком, иначе бы я давно почувствовал. Я, разумеется, не имею в виду наши… «каникулы», как вы это называете, а просто… моменты нежности между нами. Я вполне понимаю ваше желание владеть собой: это всё равно что студенту-медику приучить себя не падать в обморок в анатомичке. Но то работа. Вы очень темпераментный человек, Холмс. Страстная натура. Самоконтроль — вещь замечательная, пока человек не пытается себя переделать.

Несмотря на то, что в словах доктора, конечно, был смысл, я, как обычно, хотел было начать возражать «своему внутреннему голосу». Но вовремя прикусил язык. На этот раз спорить было не с чем. Я попытался развить сказанное.

— Что ж, пожалуй, вы правы, друг мой. Я хочу сказать — студенты-медики просто обязаны научиться владеть собой, я знавал в университете милейших юношей с медицинского, ставших уже ко второму курсу законченными циниками. Думаю, это нормально для начала пути? Лучше, чем страдать при каждом вскрытии или рыдать от жалости к пациентам. С моей работой то же самое, вы ведь знаете. Когда я только начал заниматься расследованием преступлений, а это совпало как раз с моим возвращением из университета и… я тогда поселился у брата… и объяснил ему, что для меня будет лучше, если я сумею закрыться от эмоций — любых эмоций — и сумею работать спокойно. Он понял меня и никогда не требовал… внешних проявлений любви, как вы говорите. Он знает, как я к нему привязан. Странно было бы не знать. Много лет он был моим единственным другом, единственным близким человеком.

Наверное, Уотсону показалось странным, что говоря это, я вдруг покраснел. Но я не вовремя вспомнил, как однажды, утешая его, усадил к себе на колени. Хотя я был болен, а значит, утратил обычный контроль. Но вот сейчас я не мог бы сказать, что от этой утраты в тот момент мне было плохо.