Происшествие в Бате

Но ведь никто не заставляет объявлять направо и налево, что с женой связывают ещё и дружеские отношения. Общество, может, и ханжеское, однако брак подразумевает духовное родство, а не только исполнение супружеского долга.

— Допускаю. Но дружбу с женой любой мужчина будет скрывать едва ли ни с той же тщательностью, как вы с Джоном — свою тайну. Дружить с женщинами не принято и считается чуть ли не унизительным, ты же не станешь спорить?

— Это смотря в какой среде. И хотя мы с Джоном скрываем наши отношения, это не значит, что мы стыдимся их.

— Об этом я и говорю, дорогой. Мы все вынуждены скрывать то, чего вовсе не должны стыдиться. Это… пугает.

— Может, со временем люди поумнеют. Пока что приходится приноравливаться к тому, что есть.

— Да, увы. А я вынужден пожимать руки через брезгливость, проявлять вежливость через отвращение, делать вид, что мне интересен собеседник, который мне неприятен… я рад, что у меня нет хотя бы жены. Я слишком много притворяюсь не собой, мой мальчик, и стал уставать.

— Приличия требуют всегда быть вежливым, но что касается типов вроде банкира, никогда не видел причины сыпать бисер перед свиньями.

— К сожалению, мне такие типы встречаются так же часто, как тебе, но возможностей показать им своё отношение у меня куда меньше, — вздохнул брат. — Издержки профессии.

— Здесь ты не на службе, мой милый, а на отдыхе. Тебе лучше?

Майкрофт замялся, решая: сказать правду или соврать, чтобы я задержался подольше.

— Я себя очень хорошо чувствую, мой мальчик. Даже слишком хорошо, — сказал он наконец.

— «Слишком хорошо» — это лирика, — улыбнулся я. — А спина-то как?

— Я про неё уже забыл. — Да, судя по тому, как он удобно устроился, спина прошла. — Ты на меня благотворно действуешь. В следующий раз велю Грею дать тебе телеграмму сразу, как прихватит, чтобы приходил и отвлекал разговорами.

— Тогда давай спать? — я погладил брата по голове. — У меня уже глаза слипаются.

Майкрофт понял, что я не уйду, и уснул почти мгновенно. Окно я открывать не стал, конечно, да и спать я, в общем-то, не хотел. Какой уж тут сон?

Кажется, в своих рассказах Уотсон, рисуя моего двойника, сам того не подозревая описал мой идеал, того человека, которым я хотел стать: холодная голова и полное безразличие ко всему, что не является пищей для логических умозаключений. Я так упорно вытравливал из себя любые эмоции, что постепенно стал превращаться в бездушный автомат. Какой толк в уверениях, что я люблю брата, если я забываю о том, что может его встревожить или расстроить? Майкрофт никогда не признался бы, что устал, не сравняйся эта усталость по силе с полным изнеможением. Я уже почти забыл, что чужие прикосновения, даже простые рукопожатия, не только неприятны ему, а способны довести до болезненного состояния. Долгое время единственным человеком, кому он не просто позволял до себя дотрагиваться, но в чьих прикосновениях нуждался, был я. Когда-то я легко мог его успокоить, посидев с ним рядом, подержав за руку или обняв за плечи. Никто бы не сказал о Майкрофте, что он принадлежит к числу людей, которых принято называть «тонкокожими». Но вокруг него была всегда очерчена незримая граница, за которую чужим ход был заказан. Брат чувствовал себя спокойно только в своём воображаемом коконе, настолько тесном — будто вторая кожа. Прошло много лет, прежде чем Майкрофт позволил не только мне, но кому-то ещё нарушить границу, что значило — человек стал своим.

Мне не давал покоя разговор с Уотсоном, особенно одна фраза, где он упомянул о своём брате. В начале нашего знакомства он как-то вспоминал о нём, когда пытался проверить мои способности на часах, доставшихся в наследство. Тогда у меня сложилось впечатление, что пьянство брата больше раздражало Уотсона, чем огорчало, и он решил поскорее переменить жизнь, чтобы уехать подальше от семьи. А оказывается, он считал свой поступок чуть ли не трусостью. Меня удручало, что я будто пропустил его слова мимо ушей, ничего не ответил, хотя Уотсон не так часто делился со мной своими переживаниями — достаточный повод для беспокойства или стыда.

А Майкрофт спал очень крепко и даже начал похрапывать. Я уже подумывал уйти к себе: не хотелось его тревожить и просить повернуться на другой бок, — как вдруг мне показалось, что наверху вскрикнула, будто от боли, женщина. Осторожно встав с постели, я вышел в коридор и неслышно прошёл по толстому ковру к лестнице для прислуги. Поднявшись этажом выше, я открыл дверь и прислушался. Сначала я решил, что мне почудилось, но тут я различил невнятное мужское бормотание из ближайшего номера. Слов я разобрать не мог — всё же дом был выстроен добротно, в расчёте на то, чтобы постояльцы не мешали друг другу. Но банкир был чем-то крайне раздражён, даже зол, судя по интонациям и той быстроте, с которой он выпаливал фразы. К его гневным тирадам прибавились женские всхлипывания.