Он стоял, невидимый в густой зелени леса, закрыв глаза, слушая шум ветра. Шелест листвы над головой был так же сух, как земля под ногами. Великий Тлалок давно не проливал своего кувшина над сельвой.
Добавить в моё избранное
10 мин, 44 сек 211
Засуха — гнев богов.
Каждому известно, что боги могут жить, только лишь питаясь свежей человеческой кровью. И долг воинов племени — каждый день доставлять источник их жизни на вершину пирамиды, к жертвенному камню, и отдавать в руки жрецов.
Как долг жрецов, коих должно быть шестеро, укладывать жертву на низкий выпуклый камень, оттягивая ее руки, ноги и голову в стороны и вниз, так, чтобы грудь выгнулась крутой аркой к небу. Лишь тогда шестой, старший жрец сможет одним взмахом черного обсидианового ножа вспороть живот и грудину, раздвинуть кожу, мясо и внутренности, чтобы просунуть руку внутрь, отодвинуть край легкого и сжать рукой горячее бьющееся сердце.
Он был воином и знал, что плоть человека прочнее, чем кажется. Сила старшего жреца должна быть великой, ибо живое сердце нельзя вырезать, его надо вырвать из груди, и еще пульсирующее, трепещущее, поднять над головой, к Солнцу, чтобы кровь толчками полилась с ладони по руке вниз.
Но этого мало. Сердце должно поместить на золотое «орлиное» блюдо, что стоит на каменном изваянии у ног жертвенника, чтобы сияние металла поблекло от дымного жара угасающей плоти. Текущую кровь надо собрать в сосуд и вылить у изваяний божеств.
Тело жертвы следует сбросить вниз, к подножию храма, и ударяясь на лету о выступы ступеней, оно обагрит их напоследок кровавыми следами.
Лишь тогда боги будут довольны.
Лишь тогда боги будут живы.
Лишь тогда будет жить само племя, связанное договором крови с богами, и существовать самый мир вокруг.
Осторожные шаги он услышал, но глаз не открыл и не шелохнулся, пока подкравшийся юный воин не замер рядом в поклоне.
— Тлатоани, воины ждут приказа.
Он открыл черные, словно отливающие глянцем глаза и кивнул:
— Я услышал все, что пожелал сказать мне ветер. Мы возвращаемся.
Сельва перед озером кончается неожиданно, будто обрубленная ударом огромного ножа. Стена густых зарослей остается за спиной, а впереди открывается вид на озеро и город, как будто вырастающий из воды.
Это всегда неожиданно, даже если ты родился и вырос на этих самых илистых берегах, ловил здесь рыбу, плел сети, растил маис и ждал, пока придет возраст взойти на ступени храма и принять с десятками других юных благословение жрецов: выйти в поход и пролить кровь.
Ицтли хорошо помнит свою первую битву, первую рану и первого пленника.
Он был рожден воином, как орел рождается орлом. Копье, кинжал, плетеный щит — руки словно вспоминали, а не учились. И чем большей ловкости требовало оружие, — вот странность! — тем легче он им овладевал.
Его длинная коса осталась на поле первой же схватки, невиданное дело!.
Клан Ягуара принял его с радостью. Отряд, с которым он выступал, никогда не приходил без добычи, в любом походе удача была его спутницей, не изменив ни разу.
Он знает, что за спиной многие зовут его Нагуальоцелотлем, не решаясь сказать этого в глаза. Он не спорит, хотя не помнит ни одного превращения. Но, может быть, Ягуар не хочет, чтобы он помнил? Ведь иногда случаются ночи, приносящие странные сны о невиданных созданиях, местах и людях, которых Ицтли, да и никто другой, никогда не видел в этих землях. Может быть, в этих снах он оборачивается ягуаром и гуляет по изнанке звездного неба, где видит и пытается постичь тайны своего покровителя?
Ицтли стоит и смотрит на великий Город легендарного вождя Теноча, словно парящий над водами соленого озера Тескоко, на громады жертвенных пирамид и дворцов знати, по стенам которых вьется яркая зелень, усыпанная цветами, отдающими свой дурманящий аромат лишь по ночам, и на сердце его давит странная тяжесть.
Ему кажется, что солнце замедляет свой бег по небу.
Ему кажется, что надвигается сухая гроза.
Ему кажется, что боги мертвы…
Прошло несколько сезонов дождей с тех пор, как до Города дошли вести о том, что на побережье и в землях разных племен стали появляться люди с белой кожей. Разведчики доносили, что у некоторых из них волосы цвета солнца, как и положено потомкам Кецаля.
Тот, кого довелось видеть самому Ицтли, попал в Теночтитлан, побывав в плену у племен майя, живших к югу. Белокожий, что правда, то правда. Но волосы немногим светлее тех, что видел он сам, когда срезал собственные отросшие пряди.
Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы выучить слова, и много слов, на странном чудном языке. И к тому времени, как Совет знатных решил обменять пленника, Ицтли уже умел с ним объясняться. Хотя сам не понимал, зачем ему это… По исчезнувшему белому он не скучал.
Раз за разом поднимался и созревал маис, а разведчики приносили уже вовсе не слухи.
Теперь сомнений не было: белые пришли, чтобы взять земли и города.
Они повелевают странными животными, владеют силой огня, носят оружие, что куда тверже обсидиана, и умеют торговаться.
Каждому известно, что боги могут жить, только лишь питаясь свежей человеческой кровью. И долг воинов племени — каждый день доставлять источник их жизни на вершину пирамиды, к жертвенному камню, и отдавать в руки жрецов.
Как долг жрецов, коих должно быть шестеро, укладывать жертву на низкий выпуклый камень, оттягивая ее руки, ноги и голову в стороны и вниз, так, чтобы грудь выгнулась крутой аркой к небу. Лишь тогда шестой, старший жрец сможет одним взмахом черного обсидианового ножа вспороть живот и грудину, раздвинуть кожу, мясо и внутренности, чтобы просунуть руку внутрь, отодвинуть край легкого и сжать рукой горячее бьющееся сердце.
Он был воином и знал, что плоть человека прочнее, чем кажется. Сила старшего жреца должна быть великой, ибо живое сердце нельзя вырезать, его надо вырвать из груди, и еще пульсирующее, трепещущее, поднять над головой, к Солнцу, чтобы кровь толчками полилась с ладони по руке вниз.
Но этого мало. Сердце должно поместить на золотое «орлиное» блюдо, что стоит на каменном изваянии у ног жертвенника, чтобы сияние металла поблекло от дымного жара угасающей плоти. Текущую кровь надо собрать в сосуд и вылить у изваяний божеств.
Тело жертвы следует сбросить вниз, к подножию храма, и ударяясь на лету о выступы ступеней, оно обагрит их напоследок кровавыми следами.
Лишь тогда боги будут довольны.
Лишь тогда боги будут живы.
Лишь тогда будет жить само племя, связанное договором крови с богами, и существовать самый мир вокруг.
Осторожные шаги он услышал, но глаз не открыл и не шелохнулся, пока подкравшийся юный воин не замер рядом в поклоне.
— Тлатоани, воины ждут приказа.
Он открыл черные, словно отливающие глянцем глаза и кивнул:
— Я услышал все, что пожелал сказать мне ветер. Мы возвращаемся.
Сельва перед озером кончается неожиданно, будто обрубленная ударом огромного ножа. Стена густых зарослей остается за спиной, а впереди открывается вид на озеро и город, как будто вырастающий из воды.
Это всегда неожиданно, даже если ты родился и вырос на этих самых илистых берегах, ловил здесь рыбу, плел сети, растил маис и ждал, пока придет возраст взойти на ступени храма и принять с десятками других юных благословение жрецов: выйти в поход и пролить кровь.
Ицтли хорошо помнит свою первую битву, первую рану и первого пленника.
Он был рожден воином, как орел рождается орлом. Копье, кинжал, плетеный щит — руки словно вспоминали, а не учились. И чем большей ловкости требовало оружие, — вот странность! — тем легче он им овладевал.
Его длинная коса осталась на поле первой же схватки, невиданное дело!.
Клан Ягуара принял его с радостью. Отряд, с которым он выступал, никогда не приходил без добычи, в любом походе удача была его спутницей, не изменив ни разу.
Он знает, что за спиной многие зовут его Нагуальоцелотлем, не решаясь сказать этого в глаза. Он не спорит, хотя не помнит ни одного превращения. Но, может быть, Ягуар не хочет, чтобы он помнил? Ведь иногда случаются ночи, приносящие странные сны о невиданных созданиях, местах и людях, которых Ицтли, да и никто другой, никогда не видел в этих землях. Может быть, в этих снах он оборачивается ягуаром и гуляет по изнанке звездного неба, где видит и пытается постичь тайны своего покровителя?
Ицтли стоит и смотрит на великий Город легендарного вождя Теноча, словно парящий над водами соленого озера Тескоко, на громады жертвенных пирамид и дворцов знати, по стенам которых вьется яркая зелень, усыпанная цветами, отдающими свой дурманящий аромат лишь по ночам, и на сердце его давит странная тяжесть.
Ему кажется, что солнце замедляет свой бег по небу.
Ему кажется, что надвигается сухая гроза.
Ему кажется, что боги мертвы…
Прошло несколько сезонов дождей с тех пор, как до Города дошли вести о том, что на побережье и в землях разных племен стали появляться люди с белой кожей. Разведчики доносили, что у некоторых из них волосы цвета солнца, как и положено потомкам Кецаля.
Тот, кого довелось видеть самому Ицтли, попал в Теночтитлан, побывав в плену у племен майя, живших к югу. Белокожий, что правда, то правда. Но волосы немногим светлее тех, что видел он сам, когда срезал собственные отросшие пряди.
Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы выучить слова, и много слов, на странном чудном языке. И к тому времени, как Совет знатных решил обменять пленника, Ицтли уже умел с ним объясняться. Хотя сам не понимал, зачем ему это… По исчезнувшему белому он не скучал.
Раз за разом поднимался и созревал маис, а разведчики приносили уже вовсе не слухи.
Теперь сомнений не было: белые пришли, чтобы взять земли и города.
Они повелевают странными животными, владеют силой огня, носят оружие, что куда тверже обсидиана, и умеют торговаться.
Страница 1 из 3
