Он стоял, невидимый в густой зелени леса, закрыв глаза, слушая шум ветра. Шелест листвы над головой был так же сух, как земля под ногами. Великий Тлалок давно не проливал своего кувшина над сельвой.
Добавить в моё избранное
10 мин, 44 сек 213
Он готовит напиток и наливает его в выдолбленный плод, заткнув отверстие плотно скрученными листьями, чтобы не пролить ни капли. И когда над Городом распахивается ночное небо, полное звезд, он идет к длинному дому у храмов.
Конечно, их сторожат. Но разве сравнятся те, что несут охрану у храмов и дворцов, с тем, кто по ночам оборачивается Ягуаром?
Ицтли проходит мимо двух стражей так же просто, как мимо двух деревьев.
Он ступает медленно и осторожно. Он ничего не боится, просто не хочет плутать в поисках, поэтому не столько смотрит во тьму, сколько слушает сердце. И останавливается, как только оно сильно бьется в грудь и замирает, прежде чем снова стать неощутимым.
Ицтли опускается на колени возле одного из спящих и тихо кладет ему одну ладонь на плечо, а вторую на губы, не все умеют просыпаться беззвучно.
Он наклоняется так близко, что его черные волосы смешиваются со светлыми волосами бога, и шепчет на чужом языке:
— Не кричать. Не надо кричать. Ты и я, уйти отсюда.
Бог слаб, и воин ведет его осторожно, почти обернув своим телом со спины и направляя каждый шаг, пока они не выскальзывают с обратной стороны дома, где и вовсе нет охраны. Мало кто знает о лазе в дальней стене.
Здесь зелень сельвы подступает совсем близко, и в ночи каждый лист словно вырезан из черноты. Ицтли усаживает бога на землю и протягивает наполненную приготовленным питьем флягу.
— Пей.
— Кто ты? — спрашивает бог.
Ицтли проводит ладонью по его светлым волосам и повторяет:
— Пей. Надо.
Он смотрит, как бог пьет, как глубоко вдыхает ночную свежесть, как поднимает голову и смотрит на звезды. И в слабом звездном свете коротком летней ночи видит улыбку на бледном лице. А потом подставляет плечо, чтобы поймать оседающее тело, охваченное сном.
Ицтли силен, как любой закаленный дальними переходами и боями воин.
Поэтому он уверен, что дойдет до конца этих ступеней сам и донесет спящего бога.
Шаг за шагом. Все ближе рассвет.
Шаг за шагом. Все ближе вершина.
Он поднимается на площадку, когда небо начинает сереть.
Но волнения нет, он знает, что все успеет.
Осторожно встает на одно колено и опускает безвольное, покорное сну тело на камень.
Бог открывает глаза, когда серый цвет с восточной стороны неба слегка розовеет.
Ицтли стоит на коленях рядом. Он видит, как напрягаются руки, ноги, все тело бога, но веревки держат прочно, он вязал их крепко, стараясь, как никогда в жизни.
Воин кладет ладонь на обнаженную грудь бога и говорит:
— Не надо страх.
— Что ты делаешь? — шепчет бог.
— Ты идти к братьям. Дом Солнца — твой дом. Ты скоро прийти домой.
— Что…
Но Ицтли скользит пальцами по его губам, и бог замолкает. Только в светлых глазах плещется удивление и неверие. Но воин знает, что вера и не нужна. Он сам верит, этого хватит.
Сильная смуглая рука крепко хватает светлые волосы, дергая голову вниз, так что белая шея натягивается тетивой, а грудь бога выгибается луком.
— Все хорошо, — говорит Ицтли.
И вонзает обсидиановый нож в белую кожу.
Ицтли знает, крик разбудит храмовую стражу.
Но он успеет.
Мышцы расходятся в стороны под острым краем каменного клинка.
Воин откладывает нож и опускает руку в теплоту крови и жар плоти, не отрывая взгляда от расширившихся, почти безумных глаз своего бога, проталкивая кисть все глубже, пока не касается трепещущего как колибри сердца…
Три удара. Он позволяет себе ощутить пальцами три удара.
А потом выдирает его из развороченной груди.
Ицтли достает сердце бога с первым лучом солнца.
Но прежде, чем поднять его на ладони, он целует его, вдыхая аромат солнечной крови, и наклоняется к губам лежащего на камне. Нежно касается их своими и только тогда кладет дымящуюся уходящей жизнью плоть на золотое блюдо.
Он отдается в руки храмовой стражи спокойно, даже безмятежно.
Он спас своего бога.
Его собственная смерть не имеет значения.
Когда солнце выныривает из-за горизонта и ослепляет на мгновение всех, стоящих у жертвенника, Ицтли вдруг видит не густые заросли сельвы, а странную бледно-зеленую землю, покрытую высокой травой, темную реку и чужие деревья с тонкими ветвями и круглыми листьями.
Он видит своего бога, только совсем мальчишкой. И понимает, что сам — такой же юный, и что они смеются вместе, над выломанной из куста веткой, которую бог бросает ему под ноги…
А в небе над ними сияет солнце.
Конечно, их сторожат. Но разве сравнятся те, что несут охрану у храмов и дворцов, с тем, кто по ночам оборачивается Ягуаром?
Ицтли проходит мимо двух стражей так же просто, как мимо двух деревьев.
Он ступает медленно и осторожно. Он ничего не боится, просто не хочет плутать в поисках, поэтому не столько смотрит во тьму, сколько слушает сердце. И останавливается, как только оно сильно бьется в грудь и замирает, прежде чем снова стать неощутимым.
Ицтли опускается на колени возле одного из спящих и тихо кладет ему одну ладонь на плечо, а вторую на губы, не все умеют просыпаться беззвучно.
Он наклоняется так близко, что его черные волосы смешиваются со светлыми волосами бога, и шепчет на чужом языке:
— Не кричать. Не надо кричать. Ты и я, уйти отсюда.
Бог слаб, и воин ведет его осторожно, почти обернув своим телом со спины и направляя каждый шаг, пока они не выскальзывают с обратной стороны дома, где и вовсе нет охраны. Мало кто знает о лазе в дальней стене.
Здесь зелень сельвы подступает совсем близко, и в ночи каждый лист словно вырезан из черноты. Ицтли усаживает бога на землю и протягивает наполненную приготовленным питьем флягу.
— Пей.
— Кто ты? — спрашивает бог.
Ицтли проводит ладонью по его светлым волосам и повторяет:
— Пей. Надо.
Он смотрит, как бог пьет, как глубоко вдыхает ночную свежесть, как поднимает голову и смотрит на звезды. И в слабом звездном свете коротком летней ночи видит улыбку на бледном лице. А потом подставляет плечо, чтобы поймать оседающее тело, охваченное сном.
Ицтли силен, как любой закаленный дальними переходами и боями воин.
Поэтому он уверен, что дойдет до конца этих ступеней сам и донесет спящего бога.
Шаг за шагом. Все ближе рассвет.
Шаг за шагом. Все ближе вершина.
Он поднимается на площадку, когда небо начинает сереть.
Но волнения нет, он знает, что все успеет.
Осторожно встает на одно колено и опускает безвольное, покорное сну тело на камень.
Бог открывает глаза, когда серый цвет с восточной стороны неба слегка розовеет.
Ицтли стоит на коленях рядом. Он видит, как напрягаются руки, ноги, все тело бога, но веревки держат прочно, он вязал их крепко, стараясь, как никогда в жизни.
Воин кладет ладонь на обнаженную грудь бога и говорит:
— Не надо страх.
— Что ты делаешь? — шепчет бог.
— Ты идти к братьям. Дом Солнца — твой дом. Ты скоро прийти домой.
— Что…
Но Ицтли скользит пальцами по его губам, и бог замолкает. Только в светлых глазах плещется удивление и неверие. Но воин знает, что вера и не нужна. Он сам верит, этого хватит.
Сильная смуглая рука крепко хватает светлые волосы, дергая голову вниз, так что белая шея натягивается тетивой, а грудь бога выгибается луком.
— Все хорошо, — говорит Ицтли.
И вонзает обсидиановый нож в белую кожу.
Ицтли знает, крик разбудит храмовую стражу.
Но он успеет.
Мышцы расходятся в стороны под острым краем каменного клинка.
Воин откладывает нож и опускает руку в теплоту крови и жар плоти, не отрывая взгляда от расширившихся, почти безумных глаз своего бога, проталкивая кисть все глубже, пока не касается трепещущего как колибри сердца…
Три удара. Он позволяет себе ощутить пальцами три удара.
А потом выдирает его из развороченной груди.
Ицтли достает сердце бога с первым лучом солнца.
Но прежде, чем поднять его на ладони, он целует его, вдыхая аромат солнечной крови, и наклоняется к губам лежащего на камне. Нежно касается их своими и только тогда кладет дымящуюся уходящей жизнью плоть на золотое блюдо.
Он отдается в руки храмовой стражи спокойно, даже безмятежно.
Он спас своего бога.
Его собственная смерть не имеет значения.
Когда солнце выныривает из-за горизонта и ослепляет на мгновение всех, стоящих у жертвенника, Ицтли вдруг видит не густые заросли сельвы, а странную бледно-зеленую землю, покрытую высокой травой, темную реку и чужие деревья с тонкими ветвями и круглыми листьями.
Он видит своего бога, только совсем мальчишкой. И понимает, что сам — такой же юный, и что они смеются вместе, над выломанной из куста веткой, которую бог бросает ему под ноги…
А в небе над ними сияет солнце.
Страница 3 из 3
