Фандом: Люди Икс. В тот дождливый полдень в Уэстчестере Чарльз смотрел на смерть и, по большей части, оставался невозмутимым. Слишком много смерти в те дни окружало бесчисленное количество семей. По какой-то счастливой случайности, Эрик и его семья избегали ареста четыре дня. Но хуже всего было то, как смерть превращала любого человека в жалкую груду костей и грязи.
Добавить в моё избранное
31 мин, 54 сек 366
Атом — микроскопическая частица любого вещества, которая не может быть разрушена, неразрезаемый, неделимый. В тот дождливый полдень в Уэстчестере Чарльз смотрел на смерть и, по большей части, оставался невозмутимым.
Он выглядел так, словно вся эта церемония вообще его не беспокоила.
Все время, пока мужчины опускали гроб в землю, на его лице оставалось притупленное удовлетворение без каких-либо ожидаемых признаков горя.
Его мать выбрала для мужа дорогой дубовый гроб, гладкая поверхность которого продолжала блестеть, даже покрывшись каплями дождя и грязью. Когда он опустился во влажную почву, что-то в том, как она прижалась к его краям, заставило Чарльза почувствовать желание вымыть руки, будто он хотел смыть грязь с себя.
Он сосредоточился на этом незначительном желании, оно помогало занять мысли, помогало игнорировать десятки стоящих позади людей — свидетелей происходящих похорон. Несмотря на обманчивое внешнее молчание, их мысли были слишком громкими. И Чарльз просто не желал слышать их истории, потому что в его и без того беспорядочных мыслях не было для них места.
Сложно постоянно находиться в окружении людей и знать, кто они такие, без необходимости даже говорить с ними. Океан их самых сокровенных мыслей сохранял свою необъятность, и чем сильнее были волны, тем неприятнее Чарльзу было плыть по течению. Он рано понял, что люди — это неизведанные воды, наполненные своими собственными уникальными историями ужаса и надежды. Слишком много раз он погружался и обнаруживал то, что скрывалось в этих пучинах.
Телепатия практически свела его с ума. Считанные часы, проведенные под ее влиянием, могли сделать Чарльза недееспособным на день или даже два. Шерон, его мать, делала все возможное, чтобы держать его «недуг» под замком. Вплоть до того, что с прошлого года перевела Чарльза на домашнее обучение и показала нескольким специалистам, чтобы ему выписали успокоительные.
Единственная причина, по которой она не сдала его в больницу насовсем, была в том, что это могло вызвать скандал и запятнать фамилию Ксавье. Но те крайности, к которым она прибегала, чтобы отсрочить рост его способностей, уже давно изолировали его от мира.
Он заставил себя сконцентрироваться на утешающем спокойствии мертвого мужчины, лежащего у его ног. Это было лучше, чем жить внутри его истощившихся отношений с Шерон.
Тем временем пожилой священник стоял перед толпой, все продолжая и продолжая бубнеть что-то о священном писании.
Чарльз вслушивался в произносимые слова, пока его губы не растянулись в вежливой полуулыбке. Он подумал, что пассаж об упокоении с миром совсем не подходил тому, о ком говорилось, потому что его отчим был кем угодно, но не пацифистом.
На самом деле, Чарльз чувствовал облегчение, может, даже радость от того, что он умер.
Слишком много смерти в те дни окружало бесчисленное количество семей.
Но хуже всего было то, как эта смерть превращала любого человека в жалкую груду костей и грязи.
По какой-то счастливой случайности Эрик и его семья избегали ареста четыре дня. Он, его мать, дед и еще трое детей (младший кузен по имени Герхард и две его сестры-близняшки Джоанна и Клара) скрывались в самых отдаленных тоннелях под городом, в то время как убийства продолжали свое шествие прямо над их головами. Они бежали, словно крысы, вооруженные только молитвами. Со временем страх научит их быть невосприимчивыми к голоду и усталости.
Судьба, намного более страшная, ожидала их в том случае, если они когда-нибудь, даже ради секундной передышки, позволят своей коллективной силе дрогнуть. Эрику было двенадцать, и он очень смутно понимал, почему на них началась охота. Он знал только то, что мальчишки в школе издевались над ним уже несколько месяцев, часто обзывая словами, которые его мать говорила ему не слушать и не задавать о них никаких вопросов.
Сейчас он смотрел на мать с пониманием и беспокойством. Они как раз собирались пройти сквозь особенно сырой канализационный тоннель, но внутри было слишком темно, чтобы можно было что-либо разглядеть. По тому, как эмоционально шептались между собой мать и дед, было понятно, что они не могут решить, нужно ли идти дальше или лучше остаться и прятаться тут.
Тем временем дети начали беспокоиться. Клара прижималась к Эрику все ближе, пока не уперлась лбом в его живот и не начала тихо всхлипывать. Из четверых детей он был самым старшим (его кузену через две недели должно было исполниться девять, а девочкам было шесть), что заставляло его чувствовать себя ответственным за них.
Он прижал их к себе, будто хотел сделать из рук кокон и навсегда уберечь в своих объятиях от всех опасностей. Эрик понимал, что не сможет этого сделать, но надеялся, что его глупые попытки значат что-нибудь хотя бы для них — здесь, в этой все сгущающейся темноте.
Вода каплями падала с неба, стекала с черных зонтов, которые облепили открытую могилу, словно грибы.
Он выглядел так, словно вся эта церемония вообще его не беспокоила.
Все время, пока мужчины опускали гроб в землю, на его лице оставалось притупленное удовлетворение без каких-либо ожидаемых признаков горя.
Его мать выбрала для мужа дорогой дубовый гроб, гладкая поверхность которого продолжала блестеть, даже покрывшись каплями дождя и грязью. Когда он опустился во влажную почву, что-то в том, как она прижалась к его краям, заставило Чарльза почувствовать желание вымыть руки, будто он хотел смыть грязь с себя.
Он сосредоточился на этом незначительном желании, оно помогало занять мысли, помогало игнорировать десятки стоящих позади людей — свидетелей происходящих похорон. Несмотря на обманчивое внешнее молчание, их мысли были слишком громкими. И Чарльз просто не желал слышать их истории, потому что в его и без того беспорядочных мыслях не было для них места.
Сложно постоянно находиться в окружении людей и знать, кто они такие, без необходимости даже говорить с ними. Океан их самых сокровенных мыслей сохранял свою необъятность, и чем сильнее были волны, тем неприятнее Чарльзу было плыть по течению. Он рано понял, что люди — это неизведанные воды, наполненные своими собственными уникальными историями ужаса и надежды. Слишком много раз он погружался и обнаруживал то, что скрывалось в этих пучинах.
Телепатия практически свела его с ума. Считанные часы, проведенные под ее влиянием, могли сделать Чарльза недееспособным на день или даже два. Шерон, его мать, делала все возможное, чтобы держать его «недуг» под замком. Вплоть до того, что с прошлого года перевела Чарльза на домашнее обучение и показала нескольким специалистам, чтобы ему выписали успокоительные.
Единственная причина, по которой она не сдала его в больницу насовсем, была в том, что это могло вызвать скандал и запятнать фамилию Ксавье. Но те крайности, к которым она прибегала, чтобы отсрочить рост его способностей, уже давно изолировали его от мира.
Он заставил себя сконцентрироваться на утешающем спокойствии мертвого мужчины, лежащего у его ног. Это было лучше, чем жить внутри его истощившихся отношений с Шерон.
Тем временем пожилой священник стоял перед толпой, все продолжая и продолжая бубнеть что-то о священном писании.
Чарльз вслушивался в произносимые слова, пока его губы не растянулись в вежливой полуулыбке. Он подумал, что пассаж об упокоении с миром совсем не подходил тому, о ком говорилось, потому что его отчим был кем угодно, но не пацифистом.
На самом деле, Чарльз чувствовал облегчение, может, даже радость от того, что он умер.
Слишком много смерти в те дни окружало бесчисленное количество семей.
Но хуже всего было то, как эта смерть превращала любого человека в жалкую груду костей и грязи.
По какой-то счастливой случайности Эрик и его семья избегали ареста четыре дня. Он, его мать, дед и еще трое детей (младший кузен по имени Герхард и две его сестры-близняшки Джоанна и Клара) скрывались в самых отдаленных тоннелях под городом, в то время как убийства продолжали свое шествие прямо над их головами. Они бежали, словно крысы, вооруженные только молитвами. Со временем страх научит их быть невосприимчивыми к голоду и усталости.
Судьба, намного более страшная, ожидала их в том случае, если они когда-нибудь, даже ради секундной передышки, позволят своей коллективной силе дрогнуть. Эрику было двенадцать, и он очень смутно понимал, почему на них началась охота. Он знал только то, что мальчишки в школе издевались над ним уже несколько месяцев, часто обзывая словами, которые его мать говорила ему не слушать и не задавать о них никаких вопросов.
Сейчас он смотрел на мать с пониманием и беспокойством. Они как раз собирались пройти сквозь особенно сырой канализационный тоннель, но внутри было слишком темно, чтобы можно было что-либо разглядеть. По тому, как эмоционально шептались между собой мать и дед, было понятно, что они не могут решить, нужно ли идти дальше или лучше остаться и прятаться тут.
Тем временем дети начали беспокоиться. Клара прижималась к Эрику все ближе, пока не уперлась лбом в его живот и не начала тихо всхлипывать. Из четверых детей он был самым старшим (его кузену через две недели должно было исполниться девять, а девочкам было шесть), что заставляло его чувствовать себя ответственным за них.
Он прижал их к себе, будто хотел сделать из рук кокон и навсегда уберечь в своих объятиях от всех опасностей. Эрик понимал, что не сможет этого сделать, но надеялся, что его глупые попытки значат что-нибудь хотя бы для них — здесь, в этой все сгущающейся темноте.
Вода каплями падала с неба, стекала с черных зонтов, которые облепили открытую могилу, словно грибы.
Страница 1 из 9
