Фандом: Люди Икс. В тот дождливый полдень в Уэстчестере Чарльз смотрел на смерть и, по большей части, оставался невозмутимым. Слишком много смерти в те дни окружало бесчисленное количество семей. По какой-то счастливой случайности, Эрик и его семья избегали ареста четыре дня. Но хуже всего было то, как смерть превращала любого человека в жалкую груду костей и грязи.
Добавить в моё избранное
31 мин, 54 сек 367
Чарльз с матерью стояли под красным зонтом. Его цвет зловещим пятном выделялся на фоне окружающей черноты.
Ксавье в любом случае выглядели странной парой — мать хмурилась так, словно стоять рядом с сыном было последним, чего она хотела. И мальчик знал, даже без помощи телепатии, что это было правдой. Шерон недоверчиво относилась к своему ребенку с тех самых пор, как он невольно использовал на ней свои способности.
Ему тогда было всего пять, что, впрочем, не имело для его матери никакого значения.
Несколько людей бросили цветы и горсти земли на могилу. Чарльз ждал, когда Шерон сделает что-нибудь — что угодно, — чтобы попрощаться с мужем. Ему не нужно было смотреть на нее, чтобы в точности знать, что она чувствует.
Эмоции жили в ее пальцах, вцепившихся в ручку зонтика, особенно после того, как рука Чарльза взялась за нее всего парой сантиметров ниже. Несколько часов назад перед тем, как пойти на похороны, он заставил себя закрыть все каналы в своем разуме. Жужжащий рой притворных сожалений или искренних соболезнований только отвлекал бы его от собственных мыслей, так что он наложил достаточно мысленных блоков, чтобы усмирить свою телепатию.
Этот способ, конечно, не мог сработать с его матерью. Женщина рядом выглядела старше своих тридцати с плюсом лет, ее губы слегка подрагивали, а холодные голубые глаза с недоверием смотрели на гроб. Не чувство долга заставило его искать способ вытащить ее из собственного горя, а скорее отчаянное желание дать ей понять, что он все еще был там. Несмотря на ужасные ошибки, произошедшие в прошлом, сейчас имело значение только то, что он все еще был ее сыном, и они нуждались друг в друге.
Он на ощупь накрыл ее костяшки своими пальцами, напоминая об этой непреложной истине. В молчании прошла целая минута, прежде чем Шерон заметила мальчика впервые за весь этот день.
Ее взгляд сместился на его руку, теперь лежащую поверх ее собственной на ручке зонта.
— Ох, Фрэнсис… — прошептала она (мать всегда называла его вторым именем, но вовсе не из-за привязанности, как ему бы того хотелось).
Мальчик затаил дыхание, ожидая, когда поток ее эмоций пройдет сквозь него. Он стал бы для них вместилищем, хранил бы их внутри себя, если бы это могло уменьшить их опасное давление на душу матери. Он стоял там со всей храбростью и надеждой своих одиннадцати лет и ждал, когда Шерон наконец откроет ему себя.
Но вместо этого она снова отвергла его очередным холодным, жестким взглядом. Затем отодвинула свою руку еще на несколько сантиметров выше от его пальцев и сказала:
— Что я говорила тебе по поводу прикосновений ко мне? — и как будто этого было недостаточно, она стиснула зубы и поспешно добавила: — И тебе лучше закрыть свой разум, Фрэнсис… — она замолчала и оглянулась через плечо, прежде чем вновь посмотреть на него. — … здесь собрались приличные люди. Я не хочу, чтобы ты навредил им своим… — ее сузившиеся глаза выдавали попытки подобрать слово, которое бы не просто описало его «недуг», но и выразило бы ее отвращение к нему. В конце концов она выбрала: — … уродством.
Так женщина, которая родила Чарльза и должна была любить его безоговорочно, стала для него чужой.
Отчаянные времена требовали отчаянных мер, но не было ничего плохого и в том, чтобы полагаться на доброту незнакомцев.
Четыре дня назад им удалось избежать призыва властей. Сочувствующий их тяжелому положению сосед спрятал и вывез их на своей машине из города. Так они добрались до следующего, где прошли контрольно-пропускной пункт по поддельным документам, которые дядя Эрика добыл для них, прежде чем его схватили.
Он помнил, что его мать была в своей любимой красной шляпке. Она умудрилась сохранить ее даже тогда, когда им пришлось бросить все то небольшое имущество, что они имели. Пришлось взять только самое необходимое — в основном продукты, которые помогли бы им продержаться до того момента, когда они наконец покинут Германию.
Эрик всегда любил мать в этом цвете. Он хотел утешить ее в ту ночь и поэтому сказал, что она очень хорошо выглядит в этой шляпке. Она улыбнулась, но усталость на ее лице делала эту улыбку неестественной. Эрик опустил взгляд вниз, на свои линялые черные ботинки, словно стыдясь того, что заметил это.
Именно тогда его дед внезапно схватил шляпку. Затем он стал ругать его мать за то, что надела ее, ведь яркий цвет мог привлечь лишнее внимание к их и без того подозрительной группе. Но увидев, какой грустной стала его невестка после этого выговора, все же засунул шляпу в пальто, чтобы сохранить ее.
— Ты сможешь снова носить ее, когда мы покинем Европу, Рут, — он потянулся к ней и взял за руку. Она не ответила на пожатие, но посмотрела ему в глаза, когда он продолжил. — Америка предоставит нам убежище. Это сейчас единственное место, не затронутое войной. Я знаю кое-кого, кто обеспечит нам место в нижних трюмах первого же корабля, отправляющегося в Нью-Йорк.
Ксавье в любом случае выглядели странной парой — мать хмурилась так, словно стоять рядом с сыном было последним, чего она хотела. И мальчик знал, даже без помощи телепатии, что это было правдой. Шерон недоверчиво относилась к своему ребенку с тех самых пор, как он невольно использовал на ней свои способности.
Ему тогда было всего пять, что, впрочем, не имело для его матери никакого значения.
Несколько людей бросили цветы и горсти земли на могилу. Чарльз ждал, когда Шерон сделает что-нибудь — что угодно, — чтобы попрощаться с мужем. Ему не нужно было смотреть на нее, чтобы в точности знать, что она чувствует.
Эмоции жили в ее пальцах, вцепившихся в ручку зонтика, особенно после того, как рука Чарльза взялась за нее всего парой сантиметров ниже. Несколько часов назад перед тем, как пойти на похороны, он заставил себя закрыть все каналы в своем разуме. Жужжащий рой притворных сожалений или искренних соболезнований только отвлекал бы его от собственных мыслей, так что он наложил достаточно мысленных блоков, чтобы усмирить свою телепатию.
Этот способ, конечно, не мог сработать с его матерью. Женщина рядом выглядела старше своих тридцати с плюсом лет, ее губы слегка подрагивали, а холодные голубые глаза с недоверием смотрели на гроб. Не чувство долга заставило его искать способ вытащить ее из собственного горя, а скорее отчаянное желание дать ей понять, что он все еще был там. Несмотря на ужасные ошибки, произошедшие в прошлом, сейчас имело значение только то, что он все еще был ее сыном, и они нуждались друг в друге.
Он на ощупь накрыл ее костяшки своими пальцами, напоминая об этой непреложной истине. В молчании прошла целая минута, прежде чем Шерон заметила мальчика впервые за весь этот день.
Ее взгляд сместился на его руку, теперь лежащую поверх ее собственной на ручке зонта.
— Ох, Фрэнсис… — прошептала она (мать всегда называла его вторым именем, но вовсе не из-за привязанности, как ему бы того хотелось).
Мальчик затаил дыхание, ожидая, когда поток ее эмоций пройдет сквозь него. Он стал бы для них вместилищем, хранил бы их внутри себя, если бы это могло уменьшить их опасное давление на душу матери. Он стоял там со всей храбростью и надеждой своих одиннадцати лет и ждал, когда Шерон наконец откроет ему себя.
Но вместо этого она снова отвергла его очередным холодным, жестким взглядом. Затем отодвинула свою руку еще на несколько сантиметров выше от его пальцев и сказала:
— Что я говорила тебе по поводу прикосновений ко мне? — и как будто этого было недостаточно, она стиснула зубы и поспешно добавила: — И тебе лучше закрыть свой разум, Фрэнсис… — она замолчала и оглянулась через плечо, прежде чем вновь посмотреть на него. — … здесь собрались приличные люди. Я не хочу, чтобы ты навредил им своим… — ее сузившиеся глаза выдавали попытки подобрать слово, которое бы не просто описало его «недуг», но и выразило бы ее отвращение к нему. В конце концов она выбрала: — … уродством.
Так женщина, которая родила Чарльза и должна была любить его безоговорочно, стала для него чужой.
Отчаянные времена требовали отчаянных мер, но не было ничего плохого и в том, чтобы полагаться на доброту незнакомцев.
Четыре дня назад им удалось избежать призыва властей. Сочувствующий их тяжелому положению сосед спрятал и вывез их на своей машине из города. Так они добрались до следующего, где прошли контрольно-пропускной пункт по поддельным документам, которые дядя Эрика добыл для них, прежде чем его схватили.
Он помнил, что его мать была в своей любимой красной шляпке. Она умудрилась сохранить ее даже тогда, когда им пришлось бросить все то небольшое имущество, что они имели. Пришлось взять только самое необходимое — в основном продукты, которые помогли бы им продержаться до того момента, когда они наконец покинут Германию.
Эрик всегда любил мать в этом цвете. Он хотел утешить ее в ту ночь и поэтому сказал, что она очень хорошо выглядит в этой шляпке. Она улыбнулась, но усталость на ее лице делала эту улыбку неестественной. Эрик опустил взгляд вниз, на свои линялые черные ботинки, словно стыдясь того, что заметил это.
Именно тогда его дед внезапно схватил шляпку. Затем он стал ругать его мать за то, что надела ее, ведь яркий цвет мог привлечь лишнее внимание к их и без того подозрительной группе. Но увидев, какой грустной стала его невестка после этого выговора, все же засунул шляпу в пальто, чтобы сохранить ее.
— Ты сможешь снова носить ее, когда мы покинем Европу, Рут, — он потянулся к ней и взял за руку. Она не ответила на пожатие, но посмотрела ему в глаза, когда он продолжил. — Америка предоставит нам убежище. Это сейчас единственное место, не затронутое войной. Я знаю кое-кого, кто обеспечит нам место в нижних трюмах первого же корабля, отправляющегося в Нью-Йорк.
Страница 2 из 9
