Фандом: Люди Икс. В тот дождливый полдень в Уэстчестере Чарльз смотрел на смерть и, по большей части, оставался невозмутимым. Слишком много смерти в те дни окружало бесчисленное количество семей. По какой-то счастливой случайности, Эрик и его семья избегали ареста четыре дня. Но хуже всего было то, как смерть превращала любого человека в жалкую груду костей и грязи.
Добавить в моё избранное
31 мин, 54 сек 370
А там мы уже сможем беспокоиться о том, что едят наши дети.
— А у них есть печенье, деда? — защебетала при упоминании еды Джоанна, более общительная из двух девочек. Ее темные волосы рассыпались по плечам беспорядочными непокорными кудрями. В отличие от Джоанны, Клара всегда собирала волосы в плотную гульку на макушке.
Их дед с готовностью улыбнулся:
— У них есть все сладости на свете, так что у тебя от их количества живот лопнет, Джо… — он ткнул девочку в бок, и та с визгом отскочила, отмахиваясь от его руки.
Клара и Герхард последовали примеру деда и начали щекотать Джоанну, пока она не соскользнула со своего места, изо всех сил стараясь вести себя тихо. Ни один взрослый не останавливал развеселившихся детей. Даже Эрику пришлось признать, что звук напряженного смеха вместе с улыбками его двоюродных брата и сестер несколько смягчил тот ужас, который тяжелым обручем сдавил его сердце.
Но Эрик был достаточно взрослым, чтобы заметить следы усталости и тревоги в глазах деда и матери, когда они обменялись взглядом. Это о многом говорило и выдавало их общую неуверенность в будущем. В конце концов мальчик сел рядом с дедом. Его голос дрожал, когда он попросил:
— Можно я понесу мамину шляпку?
Его дед сузил глаза, но не стал ничего спрашивать, хоть и понимал странность момента. Он просто достал шляпку из самого глубокого кармана пальто и протянул ее Эрику.
На несколько мгновений их руки соприкоснулись, ярко-красный цвет прорывался сквозь промежутки между пальцами. Не осознавая этого, Эрик сжал руку деда с таким отчаянием, будто не хотел отпускать ее больше никогда.
Его глаза наполнились слезами, и он крепко их зажмурил, пока не почувствовал, как теплая влага потекла вниз по щекам.
— Эрик, — услышал он голос матери, слабый, словно далекое эхо. Он бы не смог перенести печали на ее лице, поэтому так и не осмелился посмотреть.
Вместо этого, когда он наконец открыл глаза, то посмотрел прямо на деда. Морщины на его лице выглядели более четко, чем обычно. Некоторые из них он никогда раньше не замечал. Они напоминали линии на их потрепанной карте, с крошечными родинками и веснушками, которые служили островами.
Каким-то образом все эти острова казались Эрику знакомыми и одинокими. Он представил, что все они были множеством домов, в которых большая шумная семья со множеством теток, дядей и кузенов могла бы собираться вместе, чтобы праздновать, молиться и считать совместные годы.
Но теперь их осталось всего шестеро.
Рука деда, все еще сильная, несмотря на старость, лежала поверх его собственной. Была некая нежность в том, как он держал его за руку. Некая прелюдия прощания.
— Будь сильным, Эрик, — старик поднял их руки так, чтобы прижать костяшки пальцев Эрика к губам. Красная шляпка, прикоснувшаяся к его подбородку, впитала несколько капель, стекавших по морщинистому лицу. — Ты должен быть сильнее, чем все мы.
Чарльзу потребовалась определенная сила, чтобы выдержать все эти годы.
Изоляция может многое сделать с ребенком, особенно таким одаренным, но не способным показать свои таланты кому-либо, кто захочет потратить на это время.
В те ранние годы Чарльз не чувствовал, что его особенность была чем-то хорошим. Скорее, это было что-то пугающее, что-то, что нужно было скрывать от мира. Хуже всего было то, что он считал, будто проклят.
Он все еще четко помнил тот первый раз, когда проявилась его телепатия. Это была ночь после того, как Брайан Ксавье, его отец, погиб в результате аварии в ядерной лаборатории, в которой он работал. Чарльз помнил, как проснулся от кошмара и услышал вой сирен снаружи особняка. Каким-то образом он понял, что что-то ужасное произошло с его отцом. Он чувствовал странную пустоту в голове, похожую на ощущение потерянной конечности — живой части тебя, которая никогда больше не вернется на свое место.
Шерон несколько дней была безутешна после того, как опознала обугленные остатки тела своего мужа. Чарльз тоже был напуган, вынужденный наблюдать, как страдает женщина, которую он любит, проходя через период тяжелой утраты. После этого вдова переключилась на алкоголь и связалась с плохой компанией, поскольку ей не оставалось больше ничего, кроме саморазрушения. И ее сын — так как его телепатия была в нежном возрасте — ощущал все это в десятикратном размере.
Неделей позже он потянулся и заговорил с ней при помощи своего разума, пока она пекла ему блинчики (Чарльз всегда будет беречь это воспоминание, как последний раз, когда она сделала для него что-то хотя бы отдаленно похожее на материнскую заботу). Результат был ужасен. Это было похоже на погружение в ледяную ванну. Именно такое ощущение он испытал, когда их разумы соединились. И это была поистине самая страшная вещь, которую каждый из них когда-либо чувствовал.
— А у них есть печенье, деда? — защебетала при упоминании еды Джоанна, более общительная из двух девочек. Ее темные волосы рассыпались по плечам беспорядочными непокорными кудрями. В отличие от Джоанны, Клара всегда собирала волосы в плотную гульку на макушке.
Их дед с готовностью улыбнулся:
— У них есть все сладости на свете, так что у тебя от их количества живот лопнет, Джо… — он ткнул девочку в бок, и та с визгом отскочила, отмахиваясь от его руки.
Клара и Герхард последовали примеру деда и начали щекотать Джоанну, пока она не соскользнула со своего места, изо всех сил стараясь вести себя тихо. Ни один взрослый не останавливал развеселившихся детей. Даже Эрику пришлось признать, что звук напряженного смеха вместе с улыбками его двоюродных брата и сестер несколько смягчил тот ужас, который тяжелым обручем сдавил его сердце.
Но Эрик был достаточно взрослым, чтобы заметить следы усталости и тревоги в глазах деда и матери, когда они обменялись взглядом. Это о многом говорило и выдавало их общую неуверенность в будущем. В конце концов мальчик сел рядом с дедом. Его голос дрожал, когда он попросил:
— Можно я понесу мамину шляпку?
Его дед сузил глаза, но не стал ничего спрашивать, хоть и понимал странность момента. Он просто достал шляпку из самого глубокого кармана пальто и протянул ее Эрику.
На несколько мгновений их руки соприкоснулись, ярко-красный цвет прорывался сквозь промежутки между пальцами. Не осознавая этого, Эрик сжал руку деда с таким отчаянием, будто не хотел отпускать ее больше никогда.
Его глаза наполнились слезами, и он крепко их зажмурил, пока не почувствовал, как теплая влага потекла вниз по щекам.
— Эрик, — услышал он голос матери, слабый, словно далекое эхо. Он бы не смог перенести печали на ее лице, поэтому так и не осмелился посмотреть.
Вместо этого, когда он наконец открыл глаза, то посмотрел прямо на деда. Морщины на его лице выглядели более четко, чем обычно. Некоторые из них он никогда раньше не замечал. Они напоминали линии на их потрепанной карте, с крошечными родинками и веснушками, которые служили островами.
Каким-то образом все эти острова казались Эрику знакомыми и одинокими. Он представил, что все они были множеством домов, в которых большая шумная семья со множеством теток, дядей и кузенов могла бы собираться вместе, чтобы праздновать, молиться и считать совместные годы.
Но теперь их осталось всего шестеро.
Рука деда, все еще сильная, несмотря на старость, лежала поверх его собственной. Была некая нежность в том, как он держал его за руку. Некая прелюдия прощания.
— Будь сильным, Эрик, — старик поднял их руки так, чтобы прижать костяшки пальцев Эрика к губам. Красная шляпка, прикоснувшаяся к его подбородку, впитала несколько капель, стекавших по морщинистому лицу. — Ты должен быть сильнее, чем все мы.
Чарльзу потребовалась определенная сила, чтобы выдержать все эти годы.
Изоляция может многое сделать с ребенком, особенно таким одаренным, но не способным показать свои таланты кому-либо, кто захочет потратить на это время.
В те ранние годы Чарльз не чувствовал, что его особенность была чем-то хорошим. Скорее, это было что-то пугающее, что-то, что нужно было скрывать от мира. Хуже всего было то, что он считал, будто проклят.
Он все еще четко помнил тот первый раз, когда проявилась его телепатия. Это была ночь после того, как Брайан Ксавье, его отец, погиб в результате аварии в ядерной лаборатории, в которой он работал. Чарльз помнил, как проснулся от кошмара и услышал вой сирен снаружи особняка. Каким-то образом он понял, что что-то ужасное произошло с его отцом. Он чувствовал странную пустоту в голове, похожую на ощущение потерянной конечности — живой части тебя, которая никогда больше не вернется на свое место.
Шерон несколько дней была безутешна после того, как опознала обугленные остатки тела своего мужа. Чарльз тоже был напуган, вынужденный наблюдать, как страдает женщина, которую он любит, проходя через период тяжелой утраты. После этого вдова переключилась на алкоголь и связалась с плохой компанией, поскольку ей не оставалось больше ничего, кроме саморазрушения. И ее сын — так как его телепатия была в нежном возрасте — ощущал все это в десятикратном размере.
Неделей позже он потянулся и заговорил с ней при помощи своего разума, пока она пекла ему блинчики (Чарльз всегда будет беречь это воспоминание, как последний раз, когда она сделала для него что-то хотя бы отдаленно похожее на материнскую заботу). Результат был ужасен. Это было похоже на погружение в ледяную ванну. Именно такое ощущение он испытал, когда их разумы соединились. И это была поистине самая страшная вещь, которую каждый из них когда-либо чувствовал.
Страница 3 из 9
