Фандом: Отблески Этерны. Вернер и Рамон встречаются тайно.
Добавить в моё избранное
18 мин, 31 сек 374
Он прекрасно знал, что такие моменты Рамон любит не меньше него. Попытавшись встать на колени, чтобы придать больше веса своим словам, он запутался в приспущенных штанах и едва не грохнулся набок. Рамон наблюдал за ним со зловещей усмешкой.
— Прекратите ныть, — велел он наконец, — иначе я заткну вам рот. И вы знаете, чем.
В ужасе Вернер взглянул — и убедился, что не хочет, чтобы ему затыкали рот. Хорошо, что когда до этого дошло в тот раз, когда они играли в древнегальтарские времена, была зима, и легко было объяснить потрескавшиеся губы.
— А теперь вставайте так же, как и до этого, — ухмыльнулся Рамон. — И быстрее.
Наступало самое сладкое и желанное. Вернер отрицательно помотал головой, решив, что будет держаться до последнего.
— Ах, нет? — обманчиво ласково переспросил Рамон и, шагнув к нему, подхватил как котёнка, поперёк туловища, и снова ткнул носом в смятое покрывало. Перед этим Вернер извернулся и укусил его за руку, наугад лягнул и попал каблуком ему по бедру. Это уже давно стало традицией. Вернер боль терпел, Рамон от неё только приходил в неистовство, и тогда получалось только лучше.
— Засунь свой хер крабьей тёще в зад, фрошерский ублюдок! — прошипел Вернер и сам пришёл в священный ужас от того, что сказал. Слишком давно грязная ругань не слетала у него с языка, и теперь словно стало чуточку легче.
Стоять на коленях, с вывернутыми руками, выставив выпоротый зад, было так стыдно, что Вернер почувствовал, как краснеет. Боль уже не была такой сильной, и в низу живота становилось горячо. Рамон навалился сверху, дыша ему в ухо часто и жарко, зашарил руками по беззащитному обнажённому телу, погладил бока. От мысли о том, что это ласки насильника, в голове всё помутилось, а придя в себя, Вернер осознал, что Рамон с нескрываемым удовольствием трётся ему между бёдер, оставляя длинные мокрые следы. Он рванулся, догадываясь, что толку не будет, лязгнул зубами, и опомниться не успел, как верёвка оказалась у него на шее.
— Дёрнетесь — задохнётесь, — предупредил Рамон, со свойственной ему деловитостью затягивая узел.
Да чтоб его кошки съели, наверняка начитался где-нибудь! Вернер застыл, боясь пошевелить руками: от любого движения петля бы затянулась. Впервые он серьёзно задумался, не вынесут ли его отсюда вперёд ногами. Нелепая смерть, впрочем, его не менее нелепая жизнь иначе и не может окончиться. Будь что будет, подумал он и прикрыл глаза, за позорные удовольствия нужно и расплатиться когда-нибудь.
Рамон, видимо, довольный тем, что он не сопротивляется, погладил его ягодицы, ощупал сухой сжатый вход и прошептал на ухо:
— Мне кажется, сударь, или вы невинны, как юная эреа? Предпочтёте продемонстрировать мне доказательства своей невинности?
Продемонстрировать доказательства означало, что ещё несколько дней Вернер будет ходить с каменным лицом и залечивать самое нежное и интимное место. Игры в невинность были чреваты травмами, но Вернер догадывался, чего во времена, когда все строят мирные отношения и нацелены на глобализацию и стабильность, не хватает Рамону. Первый адмирал, который ни разу не участвовал ни в одном сражении, был достоин своего звания, но в нём жило что-то, что требовало крови, насилия и чтобы кто-то рвался из рук в попытке спастись. Ему нужно было завоёвывать, подчинять и насиловать, иначе его демоны сожрали бы его с потрохами.
— М-м-м! — протестующе замычал Вернер и прогнулся до предела. — Не на-адо…
Ему показалось, что узел на верёвке немного сдвинулся, и он застыл. Позади него Рамон смачно сплюнул на ладонь, и это значило, что пощады не будет. Сердце зашлось от осознания: сейчас им воспользуются, как вещью, вставят и оттрахают, а он совсем ничего не сможет сделать.
Рамон входил в него безжалостно и ужасающе медленно; около минуты, пока длилось это мучение, Вернер держался, сцепив зубы. Ему казалось, что кровь обильно течёт у него по ногам и льётся на светлый ковёр, — это было очередное доказательство того, что в эту комнату он вступил невинным и позабывшим почти всё, что было раньше, что в их век мира и человеческих прав люди старались не сталкиваться с настоящим насилием, но что-то заставляло их тосковать по нему, и вот тогда…
Судя по ощущениям, узел сдвинулся ещё; Вернер тихо охал от боли и унижения, но больше вырываться не смел. Уже было поздно, крепость пала, сейчас вражеский адмирал будет долго наслаждаться телом побеждённого врага, раз за разом входя в него с непристойными звуками, — и, разумеется, в финале только всадит поглубже, чтобы обильно кончить ему в самое нутро и показать, кто хозяин и кого нужно слушаться.
— Хозяин… — невнятно простонал Вернер и тут же поправился: — Ненавижу…
Ему казалось, что он уже разорван напополам, но он знал, что нужно только немного потерпеть — и его жизнелюбие возьмёт своё, а боль обернётся наслаждением.
— Прекратите ныть, — велел он наконец, — иначе я заткну вам рот. И вы знаете, чем.
В ужасе Вернер взглянул — и убедился, что не хочет, чтобы ему затыкали рот. Хорошо, что когда до этого дошло в тот раз, когда они играли в древнегальтарские времена, была зима, и легко было объяснить потрескавшиеся губы.
— А теперь вставайте так же, как и до этого, — ухмыльнулся Рамон. — И быстрее.
Наступало самое сладкое и желанное. Вернер отрицательно помотал головой, решив, что будет держаться до последнего.
— Ах, нет? — обманчиво ласково переспросил Рамон и, шагнув к нему, подхватил как котёнка, поперёк туловища, и снова ткнул носом в смятое покрывало. Перед этим Вернер извернулся и укусил его за руку, наугад лягнул и попал каблуком ему по бедру. Это уже давно стало традицией. Вернер боль терпел, Рамон от неё только приходил в неистовство, и тогда получалось только лучше.
— Засунь свой хер крабьей тёще в зад, фрошерский ублюдок! — прошипел Вернер и сам пришёл в священный ужас от того, что сказал. Слишком давно грязная ругань не слетала у него с языка, и теперь словно стало чуточку легче.
Стоять на коленях, с вывернутыми руками, выставив выпоротый зад, было так стыдно, что Вернер почувствовал, как краснеет. Боль уже не была такой сильной, и в низу живота становилось горячо. Рамон навалился сверху, дыша ему в ухо часто и жарко, зашарил руками по беззащитному обнажённому телу, погладил бока. От мысли о том, что это ласки насильника, в голове всё помутилось, а придя в себя, Вернер осознал, что Рамон с нескрываемым удовольствием трётся ему между бёдер, оставляя длинные мокрые следы. Он рванулся, догадываясь, что толку не будет, лязгнул зубами, и опомниться не успел, как верёвка оказалась у него на шее.
— Дёрнетесь — задохнётесь, — предупредил Рамон, со свойственной ему деловитостью затягивая узел.
Да чтоб его кошки съели, наверняка начитался где-нибудь! Вернер застыл, боясь пошевелить руками: от любого движения петля бы затянулась. Впервые он серьёзно задумался, не вынесут ли его отсюда вперёд ногами. Нелепая смерть, впрочем, его не менее нелепая жизнь иначе и не может окончиться. Будь что будет, подумал он и прикрыл глаза, за позорные удовольствия нужно и расплатиться когда-нибудь.
Рамон, видимо, довольный тем, что он не сопротивляется, погладил его ягодицы, ощупал сухой сжатый вход и прошептал на ухо:
— Мне кажется, сударь, или вы невинны, как юная эреа? Предпочтёте продемонстрировать мне доказательства своей невинности?
Продемонстрировать доказательства означало, что ещё несколько дней Вернер будет ходить с каменным лицом и залечивать самое нежное и интимное место. Игры в невинность были чреваты травмами, но Вернер догадывался, чего во времена, когда все строят мирные отношения и нацелены на глобализацию и стабильность, не хватает Рамону. Первый адмирал, который ни разу не участвовал ни в одном сражении, был достоин своего звания, но в нём жило что-то, что требовало крови, насилия и чтобы кто-то рвался из рук в попытке спастись. Ему нужно было завоёвывать, подчинять и насиловать, иначе его демоны сожрали бы его с потрохами.
— М-м-м! — протестующе замычал Вернер и прогнулся до предела. — Не на-адо…
Ему показалось, что узел на верёвке немного сдвинулся, и он застыл. Позади него Рамон смачно сплюнул на ладонь, и это значило, что пощады не будет. Сердце зашлось от осознания: сейчас им воспользуются, как вещью, вставят и оттрахают, а он совсем ничего не сможет сделать.
Рамон входил в него безжалостно и ужасающе медленно; около минуты, пока длилось это мучение, Вернер держался, сцепив зубы. Ему казалось, что кровь обильно течёт у него по ногам и льётся на светлый ковёр, — это было очередное доказательство того, что в эту комнату он вступил невинным и позабывшим почти всё, что было раньше, что в их век мира и человеческих прав люди старались не сталкиваться с настоящим насилием, но что-то заставляло их тосковать по нему, и вот тогда…
Судя по ощущениям, узел сдвинулся ещё; Вернер тихо охал от боли и унижения, но больше вырываться не смел. Уже было поздно, крепость пала, сейчас вражеский адмирал будет долго наслаждаться телом побеждённого врага, раз за разом входя в него с непристойными звуками, — и, разумеется, в финале только всадит поглубже, чтобы обильно кончить ему в самое нутро и показать, кто хозяин и кого нужно слушаться.
— Хозяин… — невнятно простонал Вернер и тут же поправился: — Ненавижу…
Ему казалось, что он уже разорван напополам, но он знал, что нужно только немного потерпеть — и его жизнелюбие возьмёт своё, а боль обернётся наслаждением.
Страница 3 из 6
