Сандро

Мерзавец, подлец и мерзавец! Как он посмел так поступить со мной!

Когда мне надоело крушить мебель в своих покоях, я, саданув в отчаянии дверью, отправился к нему. К Алехандро. Для чего? Странный вопрос. Допросить, заставить молить о прощении за попранные честь и доверие. А потом убить.

— Я знал, что ты пойдешь по моим следам, шериф. Я тебя ждал, — он был невозмутим, даже весел. Я надеялся, что не размозжу ему голову, так меня переполняли гнев и безответная страсть — сразу же после случившегося она стала низменной и невыносимо тяжкой.

Я с грохотом захлопнул очередную неповинную дверь и произнес только одно:

— Зачем?

Он пожал плечами:

— Ты не признаёшь очевидного, Мерих. Ты вроде бы ищешь правду, но закрываешь на нее глаза, иначе бы не обманывал сам себя. Ты смотришь на женщину, которая любит другого и — будем честны, если ты этого хочешь! — не так уж для тебя и желанна, иначе сейчас ты был бы с ней, а не гонялся за мной. Ты смотришь на наставника, но ищешь далеко не мудрости, иначе не колебался бы и не сожалел о мирском. Ты смотришь на друга, а ищешь далеко не дружбы…

— С чего ты взял, что я смотрю на тебя?

— Я не говорил о себе. Ты снова выдал себя, Мерих.

— Не забывайся! Ведь именно ты пришел ко мне сегодня. Именно ты… — я остановился, отказываясь произносить вслух то, от чего сердце мое до сих пор билось часто и болезненно.

— Именно я. Кто-то же должен был показать тебе истину, пока еще есть время.

— Совершить подлость и показать истину — по-твоему, одно и то же?!

— Порой — да. Согласись, сейчас ты куда лучше понимаешь себя. Ты видишь в себе то, чего не желал видеть.

— То, что я способен поддаться тебе?! Ты глупец. Я мог притвориться, как и ты…

— То, что тебе больно, то, что ты давно разрываешься пополам. Ты устал, потерял смысл существования, Мерих. Жажда смерти в тебе сильна, но жажда жизни все же сильнее. Тебе нужно понять это, прежде чем сделать шаг в неизвестность, откуда не будет возврата.

— И ты решил, что тебе дозволено давать мне уроки?! — рассвирепел я, не понимая в глубине души, что разозлило меня больше: его наглость или то, что он словно видел меня насквозь.

— Я лишь предложил тебе заглянуть в зеркало, Мерих. Напоследок. Что ты там увидел? Великого праведника или великого грешника? Или великого воина? Или просто человека — с чувствами, присущими любому живому, с желаниями, страстями и великим страданием?

— В зеркале я вижу лишь свои шрамы, — отрезал я, не желая впускать нахального северянина еще дальше в душу.

— Лжешь, — хладнокровно отозвался Алехандро и развалился на постели, теперь уже на своей, но в той же самой позе, в которой возлежал до этого на моей. — Ты не так уж слеп, чтобы совсем не знать себя… Но ты боишься, Мерих. Боишься жизни и оттого бежишь в смерть. Ты ведь всегда искал ее, правда? В бою, в пустыне, в переулках Аль-Бетиля по ночам. Ведь ничто так не страшит тебя, как жизнь. Это и понятно: рождение — боль. Взросление — боль. Потеря ближних — боль. Раны и скорби телесные — боль. Одиночество — боль. Кругом боль, куда ни ступи, везде встретишься с нею, ведь сама жизнь в паутине Асхи и есть непрерывное страдание… Пытаешься сбежать от него — не получается. Даже простое желание выполнить долг и навести порядок встречает препятствие — и тоже причиняет боль. Тяга к познанию, которую не можешь утолить, — боль. Любовь — снова боль…

— Довольно, — оборвал я его в гневе. — Неважно, кто рассказал тебе все это, но даже если ты прав… Зная то, что знаешь, ты посмел прийти ко мне и глумиться надо мной?! Ну уж нет, — я запер дверь на засов и подошел к его ложу. Кажется, я собирался его придушить, но не мог выбрать, подушкой или голыми руками. — Никакая магия теперь не поможет тебе выбраться отсюда, потому что я тебя не выпущу.

Он вдруг улыбнулся и понимающе кивнул.

— Мой вопрос остается прежним, — он смотрел на меня, прищурившись, будто с любопытством, — что же ты теперь будешь делать, бедный Мерих? Уйдешь к себе молиться и скорбеть до утра? Отправишься за любовью к своей бешеной? Или, быть может, к рыжей? Признаться, для последней ночи я бы выбрал вторую — она с виду намного приятнее. Да и на ощупь, кажется, помягче, а та словно доска… Или тебе это неважно? Как же хорошо, что я лишен необходимости вот так выбирать.

Он ничуть меня не боялся, и моя ярость вдруг куда-то улетучилась. Я вспомнил его слова, понял, что беззащитен перед ним, уязвим, как осиротевшее дитя. Он видел мои слабости, знал все мои мучения и постыдные мысли. Что толку было сопротивляться? До рассвета оставались считанные минуты. Считанные минуты до конца моей прежней жизни. Я был полезен миру, но эта жизнь не принесла мне ничего — ни выгоды, ни радости. Я никогда не был счастлив, не был и уже не буду…

Я уже не был способен бороться ни с ним, ни с собой. Он был прав.