Прикосновение

Он не вынесет этих мук. Без неё его жизнь не имеет никакого смысла.

— Гарри, я этого не вынесу!

В общем, тот ещё диалог получился, театр абсурда отдыхает. Вряд ли Рон осознавал, что происходит. Он не очень-то помнил последующие полчаса. Как дал Гарри в ухо, как упросил друга представить его Ромильде, как в дверях спальни нагрубил Лаванде. Только в кабинете Горация Слизнорта, приняв противоядие против амортенции, которыми были нашпигованы конфеты, он пришёл в себя. Состояние было такое, как будто кто дал по голове дубинкой тролля. Блаженная улыбка сменилась выражением ужаса. Но долго пребывать в здравом уме ему не пришлось. Залпом осушив бокал медовухи, Рон почувствовал…

А впрочем, он ничего не почувствовал — яд, добавленный в вино, был мгновенным и страшным. Пока он метался в бреду в больничном крыле, он, конечно же, не знал, что пережили его близкие и друзья. Весёленький получился день рождения, лучше не бывает! И, разумеется, Рон не помнил, как в бредовом состоянии всё повторял имя Гермионы, выдёргивающее его из плена небытия.

Тяжёлые занавески были беспорядочно отдёрнуты к краям подоконников с разной дистанцией от центра, что делало квадраты света неровными и неодинаковыми. Некоторые кровати заливало солнечным светом, а иные оставались в тени, делая больничное крыло немного похожим на шахматную доску. Стоило вспомнить о шахматах, как я тут же почувствовал себя бестолковой пешкой. Ну или, в лучшем случае, конём. Потому что я не совсем понимал, что я тут делаю и как оказался. Ладно, разберёмся по ходу. Больничное крыло — значит, больничное крыло. Гарри и вовсе семестра не может прожить, чтобы не побывать у мадам Помфри. А раз я тут оказался, можно предположить, что причина весьма героическая. Чёрт, ничего не помню.

Однако я здесь не единственный пациент. Вдоль окна, именно там, где квадраты света больше всего расчертили больничное крыло в виде шахматной доски, на раз, два, три… шести кроватях кто-то лежит. В Хогвартсе массовая эпидемия? Кто-то неудачно колданул на Заклинаниях? Надеюсь, это не я.

Подхожу к первой кровати, и сердце даёт перебой. Гермиона. А с ней-то что? Лежит неподвижно, словно каменная статуя. Сразу вспоминаю наши злоключения на втором курсе. Но василиска давно нет в живых, так что это не оцепенение. Тогда что?

Почему-то уже совсем не хочется думать о шахматах и становится неважно, насколько серьёзно я сам ранен. Оглядываюсь словно в поисках помощи. И чувствую, что колени предательски дрожат. На соседней кровати лежит ещё одна Гермиона. Точно такая же, только в теневом варианте — здесь у окна занавески почти плотно прикрыты, пропуская лишь слабую полоску света.

Я резко разворачиваюсь в другую сторону и теперь уже чувствую, что в горле очень сухо. Там, на третьей кровати, снова Гермиона. Или её статуя. Или что там ещё.

В панике вглядываюсь в фигуры в конце ряда и уже заранее знаю, что я на них увижу. Итого — шесть Гермион. Шесть неподвижных, молчаливых, не дающих советы Гермион.

Может, она попала под какое-нибудь шальное заклятие? Интересно, которая из них настоящая?

И тут же, словно кто в голове произнёс, пришло понимание. Это не я болен! Я здесь для того, чтобы спасти Гермиону. Я один могу ей помочь.

Потому что только я один в мире знаю, как она покусывает кончик пера от усердия; как сердито заправляет непослушную прядь за ухо, когда устраивает нам с Гарри очередной разбор полётов (не в смысле квиддича, а в смысле учёбы); я один знаю, как она умеет лукаво улыбаться одним краешком губ.

Я торопливо оглядываюсь, чтобы убедиться, что мои предательски покрасневшие уши никто не видит. Но нет — слава Мерлину, здесь по-прежнему никого нет, не считая меня и Гермионы. Гермион. Тьфу ты. Я точно знаю, что она одна, просто надо угадать, которая из них именно она. Что значит — угадать? Приходит озарение, что я должен не просто перебирать всех Гермион по очереди, пока не найду настоящую. От такого эпитета — «перебирать всех Гермион» — теперь ещё начинает полыхать и лицо.

Я осторожно присаживаюсь на краешек ближней кровати и думаю. Честно говоря, думание — это не мой конёк, я попросту разглядываю Гермиону номер один и любуюсь ею. Сейчас нет необходимости выглядывать украдкой из-за учебника или подглядывать за ней, когда уверен, что она меня не видит. Чёрт. Когда же это началось? Мы ведь друзья. И да, на первом курсе я готов был сожрать распределяющую шляпу, если бы это уберегло меня от обучения на одном факультете с этой всезнайкой.

Я улыбаюсь. Понимаю, что ситуация не располагает к сантиментам, и мне надо спешить. Внутренний голос подсказывает, что время, отпущенное мне для опознания, ограничено. Но я ничего не могу поделать — я сижу и улыбаюсь как последний дурак. А ведь мы даже ни разу не целовались. А что? Я взрослый, я уже пробовал. С Лавандой.

Вздыхаю.

Встаю и тихонько прохожу по всему ряду, внимательно вглядываясь в эти строгие лица.