Бред

Он по-прежнему не узнавал ни каюту, ни Мерфи, но взгляд был осмысленным — как будто он видел что-то другое, и это другое было для него реальнее настоящей реальности.

Мерфи попробовал его снова уложить, но тут взгляд ненормально блестящих карих глаз нашел его.

— Белл, это я, успокойся, — попробовал он достучаться, но это было все равно что кричать в стену.

— Лейтенант?

Мерфи вздрогнул. Беллами смотрел прямо на него, но видел другого человека.

— Да я это, — нерешительно начал Мерфи, но Беллами его оборвал, вцепившись обеими руками в его плечи.

— Я же обещал, лейтенант Шамвей… Я же сказал, я сделаю все… Октавия. Вы обещали ее отпустить… я же все делал, как вы хотели!

Мерфи помнил Шамвея. Очень хорошо помнил. Он затруднялся сказать, хотел ли его смерти, или поджег тогда шамвеевскую каюту просто в качестве бессильной мести за отца, не задумываясь о результате, но сейчас, глядя в невидящие глаза Беллами, еще не очень понимая, в чем дело, почувствовал, как его затапливает ненавистью к этой зажравшейся свинье, которая и Белла умудрилась вот так зацепить, что спустя год тот видит его в бредовых кошмарах.

— Белл, здесь никого нет, только я… — попробовал он снова, и осекся от беспомощности в собственном голосе.

Он попытался вывернуться из хватки Беллами, но тот даже сейчас, пышущий жаром в бреду, был сильнее.

— Что вы еще хотите? Вам этого… этого мало?

Беллами начал путаться, слова становились все более неразборчивыми, но Мерфи хорошо умел улавливать смысл сказанного из любых обрывков.

Когда ему все же удалось уложить больного обратно на подушку и укрыть одеялом, он влил в него еще полчашки чая, и сильными, но спокойными поглаживаниями по голове и плечам сумел как-то успокоить — Беллами затих, будто бы даже заснул.

Мерфи сполз на пол, не сводя глаз с утомленного лица на подушке, и застыл, пытаясь справиться с бушующей внутри бурей эмоций. Ему пришлось закусить губы, чтобы не издавать звуков, рвущихся наружу — он боялся, что это будет больше похоже на рычание, чем на что-то человеческое.

Шамвею крупно повезло, если он сдох в шлюзе, куда его должны были отправить после того, как уличили в измене.

Очень давно Мерфи не испытывал такой рвущей душу ярости, еще более яркой от того, что она не могла найти выхода. Вот наверное с тех пор, как казнили отца, и не было ему настолько плохо от осознания собственного бессилия… Да даже в петле было не так безнадежно, и он смог потом закрыть эту страницу для себя. А как закрыть ее в этот раз, у него представить не получалось. Если даже самому Беллами он потом не сможет ничего сказать, не сможет поддержать и помочь справиться с этими кошмарами…

Он мог только стискивать зубы от переполняющего его гнева. Молча.

И то, что направлен этот гнев был все на того же человека, было еще хуже.

Мерфи не мог объяснить, почему мстил за смерть отца именно Шамвею. Но даже сейчас, прекрасно осознавая все ступени иерархии власти на Ковчеге, он винил Джаху и Кейна, но ненавидел именно лейтенанта службы арестов, который давно уже поднялся до коммандера.

Он не мог объяснить, почему ненавидел его за отца. Но зато прекрасно понимал, к сожалению, за что он ненавидит его теперь еще больше.

За вот этот ужас в карих глазах всегда уверенного в себе Белла, за умоляющие нотки в его срывающемся голосе, растерявшем всю свою бархатную силу. За унижение, которое эта сволочь заставила его пережить, когда он пытался спасти сестру.

Чертова девка, она же вообще не представляет, на какие жертвы ради нее пошел ее дурной братец…

Ненависти к Октавии Мерфи испытывать не мог. Во-первых потому, что она и правда не представляет, и не надо, — Белл вряд ли хоть кому заикался об этом факте своей биографии, и уж точно не сестре. А во-вторых потому, что Беллами ее так любил, что будто заразил частичкой этого чувства и Мерфи. В плюс к сменившему прежнее пренебрежение уважению, которое он уже давно испытывал к маленькой дикарке, эта частичка любви не позволяла ему даже просто злиться на Октавию. Но испытывать досаду ему это не мешало.

И ненависть к Шамвею.

Он проснулся от того, что свело ногу, и еще от того, что его звали.

— Джон…

Мерфи попытался вскочить, но нога не позволила, и он смог только уцепиться за край кровати и поднять голову.

— Привет, — осторожно сказал он, недоверчиво глядя на Беллами, который еще не пытался сесть, но смотрел ясно, и даже пытался улыбнуться.

— Давно я тут валяюсь?

И голос вполне нормальный, чуть слабоватый, но живой и настоящий, не сдавленный бредом.

Мерфи пожал плечами:

— Понятия не имею. Но, думаю, всю ночь.

— А чего ты… на полу?

— Гнездо у меня тут, — отозвался Мерфи и постарался встать, опираясь на край кровати.