Змеиная паутина

Видимо, у меня еще остались способности к лицедейству — Гермиона облегченно вздыхает и произносит, вертя в руках стакан:

— Виктор, Лордом Того-Кого-Нельзя-Называть обычно называют его сторонники… Он ведь на самом деле не лорд.

— А, не знал, — сокрушенно опускаю голову. — Извини.

— Ничего, — Гермиона улыбается. — Теперь ты знаешь.

— Теперь я знаю, — отзываюсь эхом.

Глава 5

Бывшие узники, «расквартированные» в комнатах Малфой-мэнора, постепенно идут на поправку. Двадцать шестого января мы приводим в сознание троих из них, в том числе и Долохова. И после этого я понимаю, что раньше жил спокойно. Долохов почему-то считает, что я теперь ему ближайший друг, и постоянно трется у меня в комнате, болтая без умолку, не давая мне толком заниматься. Он говорит обо всем, но больше, конечно, о Дурмстранге, решив, видимо, что эта общая тема будет мне интересна. Вторая тема в его монологах — это служение Лорду. Спустя пару дней я бы мог написать толстую книгу под названием«Антонин Долохов — путь Вальпургиева Рыцаря», если бы, конечно, захотел. Во время совместной варки зелий с Северусом Снейпом я буквально радуюсь жизни в компании немногословного хогвартсовского учителя, который не лезет в мою жизнь и не вещает о своей.

Двадцать девятого января в себя приходят оставшиеся беглецы, и Лорд разрешает мне первого февраля пойти на занятия. Новость воспринимаю с облегчением — мне еще предстоит много наверстывать. Доходить на практику Лорд еще разрешил, а вот уже на занятия не отпустил, велев заниматься бывшими узниками.

Гермиона мне пишет. Пишет много, совы прилетают два или даже три раза в неделю. Пишет на мой лондонский адрес, откуда письма забирают домовики Малфоя.

Я же разумом понимаю, что писать Гермионе — не самая лучшая идея, что необходимо заканчивать наше с ней общение, как-нибудь отшить ее… Нахамить, в конце концов, чтобы отбить у нее желание со мной общаться.

Но не могу. Каждое ее письмо для меня оказывается важнейшим в жизни. Даже важнее писем от матери.

Сжимаю в руках пергамент с ровными чернильными строчками.

«… Учеба идет неплохо. Амбридж назначили на должность директора. Не уверена, что школьных сов не перехватывают, поэтому отправляю письмо из Хогсмида. Надеюсь, что оно попадет тебе в руки…»

Строчки расплываются перед глазами. Мне до боли хочется помочь тебе, Гермиона. Но я не знаю, как.

И не только помочь. Мне не хватает тебя, не хватает твоего присутствия. Не хватает твоих живых глаз и улыбки. Не хватает твоего голоса… Всей тебя.

Я думал, что могу от тебя отказаться. Думал, что ты разочаруешься в скучных и пустых ответах, и мы разойдемся, как в море корабли, но после того, как ты ворвалась в Мунго… Я не могу отпустить тебя, Гермиона Грейнджер. Хотя весь мой разум говорит об этом — «Отпусти, забудь, откажись». Я отчетливо понимаю, что могу погубить тебя и себя, но…

Оно выше меня.

— Гер-ми-о-на, — старательно проговариваю вслух неудобное и непривычное имя. — Гер… ми… о… на…

За спиной хлопает дверь. Резко оборачиваюсь, выхватывая палочку.

Долохов.

— Дурмстранг, — выпаливает он традиционное приветствие дурмстранговцев и оказывается рядом со столом. — А что это у тебя?

Не успеваю отреагировать, как письмо Гермионы оказывается в руках у Долохова.

— «… очень хочу с тобой увидеться…» — зачитывает он первые попавшиеся строчки с омерзительной интонацией, а я ощущаю, как мои глаза застилает красная пелена, поднявшаяся откуда-то из нутра.

— Положи. На место, — ледяным голосом произношу, утыкая палочку в шею Долохова. — Немедленно.

— О, — Долохов скашивает глаза, но не смущается. Тем не менее, письмо кладет на стол бережно и осторожно. — От девки письмо?

Молчу, лишь смотрю на мужчину.

— Ну да, разумеется. Или от парня? Не, ты нормальный же…

Палочка по-прежнему упирается в шею, вдавливая кончиком небольшую ямку.

— Слушай, ну не горячись! — Долохов, видимо, еще не растерял остатки мозгов. На его лице проскальзывает проблеск понимания. — Прости, ну не знал, что ты так отреагируешь. Опусти палку.

Прищуриваюсь, но палочку опускаю.

— Хех, — Долохов ободряется, сдвигает мои книги и усаживается на край стола. — Слушай, а она откуда? Местная? Хотя да, местная — пишет тебе на английском…

— Местная, — соглашаюсь. Но желания распространяться о Гермионе нет совершенно.

— Сколько ей? С тобой вместе учится? Или была пациенткой?

Одаряю настырного мужчину злым взглядом.

— Ну не кипятись, Вить, — примиряющим тоном произносит Антонин. — Думаешь, я молодым не был? Эх… как вспомню то золотое время… В Дурмстранге-то… ничего ведь не изменилось, так и не выпускают в учебный год на материк?

— Не выпускают, — подтверждаю. — Только на каникулы.