Фандом: Гарри Поттер. На третьем Испытании Турнира Волдеморт вынуждает Виктора Крама принять Метку. После этого ему уже нет дороги назад, в Болгарию. Крам остается в Британии, в рядах Пожирателей Смерти. Три года его жизни — с момента принятия Метки и до последнего мгновения 2 мая 1998 года.
Добавить в моё избранное
238 мин, 11 сек 17926
Что с тобой? Так… погоди, — вглядевшись в мое лицо, женщина кидается куда-то в сторону, а затем мне в рот тычется стеклянный пузырек. — Выпей. Это Успокаивающее.
Выпиваю, не чувствуя вкуса.
— Так, видимо, надо еще, — Анна Фоминична вливает в меня еще порцию и, дождавшись реакции моего организма, интересуется еще раз: — Витя, что тебя случилось?
Смотрю в такие знакомые глаза, в которых нет ни капли холода, только забота и сочувствие. В глубине души бьется какой-то страх — вдруг и она осудит, рассердится?
Только мне больше некому рассказать. Если не ей — то кому?
Я рассказываю и боюсь. Боюсь до ужаса, до помертвения в кончиках зубов.
Рассказываю. О Гермионе, о наших встречах, о том, что она значит для меня.
Рассказываю. О Метке, Дамблдоре…
Но, дослушав мое получившееся длинным повествование, Анна Фоминична, вопреки моим опасениям, крепко прижимает меня к своей груди.
— Кощеевы яйца, Витя… Какой же ты… Дурашка…
И от ее ласковой интонации что-то внутри меня рвется, и снова, как тогда, когда мне пришлось убить Грейнджеров, я заливаюсь слезами.
— Поплачь, маленький, — убаюкивая меня на груди, шепчет в ухо Анна Фоминична. — Поплачь, солнышко. Пусть…
И я плачу.
— Как же тебе тяжело, Витенька, — Анна Фоминична гладит меня по спине, голове точно так же, как это делала когда-то в детстве моя мама. — Я знаю, родной. Тяжело терять близких. И еще тяжелее, когда они начинают видеть в тебе врага… Я знаю.
— Что мне делать, Анна Фоминична? — спрашиваю сквозь рыдания. — Что я могу?
— Ничего, милый. Только быть сильным. Больше ничего не остается.
— Но я не хочу, не хочу… — вою сквозь зубы. — Я не могу больше. Я не хочу больше крови! Я хочу спасать людей, а не убивать! Я не убийца, а Целитель!
— Неверно, — обрывает меня Анна Фоминична. — Ты не палач, а Целитель.
Замираю, пытаясь понять сказанное.
— Ты не палач, Витя, — повторяет женщина. — Ты знаешь разницу между палачом и убийцей?
Молчу, обдумывая.
— Палач, Витя, — Анна Фоминична вытирает мне лицо ладошкой, — это Беллатрикс. Которая поит своих жертв Восстанавливающим и Укрепляющим, чтобы еще и еще их пытать. Но не убивать. Палач — это Крауч, способный закруциатить человека до сумасшествия, но не убивать. Палач — это Антон… Антонин, который любит вскрывать жертвам животы и оставлять так, чтобы они умирали в мучениях. А ты — ты не палач. Ты — Целитель. А Целитель — тот, кто избавляет от страданий. Иногда тем, что лечит. Иногда тем, что обрывает жизнь. Да, это тяжело. Но помни, что если не ты, то многие будут лишены даже права на быструю смерть.
До боли прикусываю губу и ощущаю солоноватый вкус крови.
— И ты — истинный герой, — Анна Фоминична подается назад и садится на ступеньки, видимо, устав стоять и поддерживать мою тушку. Сажусь рядом и кладу голову ей на колени. Она не возражает, лишь взъерошивает мне уже отросшие волосы, перебирает их. Ее простые действия действуют лучше двух порций Успокаивающего. Мне ничего не надо — только ее руки и ее голос.
— Сейчас слово «герой» обрело лоск, блеск и публичность, — говорит Анна Фоминична. — Сколько имен героев ты назовешь?
— Гарри Поттер, — вспоминаю Мальчика-Который-Выжил, местную знаменитость.
— Гарри Поттер, — фыркает Анна Фоминична. — Велик подвиг, послужить стенкой, о которую мой отец убился. И то не до конца — воскрес, видишь. Это не подвиг, а Поттер не герой. Просто случайность. Истинные герои уже не считаются таковыми. Истинный герой вовсе не тот, кто совершает некий «подвиг», о котором потом трубят все газеты. Истинный герой идет через грязь, через боль, через… через всякое. И не всегда их даже знают и помнят. Сколько их было за время Великой Отечественной… вывозить детей по льду озера, под фашистским огнем из блокадного Ленинграда… прятать еврейских детей у себя дома… умирать от ран, но держать высоту, удерживая натиск противника… И ты — герой. Потому что делаешь свое дело и не сдаешься. Каждый день. Каждый час, каждую минуту. И пусть никто не знает о них, о твоем мужестве и о твоих поступках, но ты знаешь. Сам. И когда ты будешь стоять на причале, ожидая свой корабль, я уверена, тебя встретят те, кому ты помог. Да, именно помог.
— А что за корабль? — не понимаю.
— Ну, может, у тебя будет и не корабль, — пожимает плечами Анна Фоминична. — Но когда мне довелось побывать за Гранью, то я оказалась именно на нашем мурманском причале. И к нему пристал именно наш дурмстранговский корабль, ожидая меня.
— И куда он вас отвез? — интересуюсь, наслаждаясь неторопливыми поглаживаниями женщины.
— Никуда, — весело хмыкает Анна Фоминична. — Если бы я на него села, то сейчас меня бы здесь не было.
— А… а как получилось, что? — задаю вопрос и осекаюсь.
— Ну… шальное заклятье прилетело.
Выпиваю, не чувствуя вкуса.
— Так, видимо, надо еще, — Анна Фоминична вливает в меня еще порцию и, дождавшись реакции моего организма, интересуется еще раз: — Витя, что тебя случилось?
Смотрю в такие знакомые глаза, в которых нет ни капли холода, только забота и сочувствие. В глубине души бьется какой-то страх — вдруг и она осудит, рассердится?
Только мне больше некому рассказать. Если не ей — то кому?
Я рассказываю и боюсь. Боюсь до ужаса, до помертвения в кончиках зубов.
Рассказываю. О Гермионе, о наших встречах, о том, что она значит для меня.
Рассказываю. О Метке, Дамблдоре…
Но, дослушав мое получившееся длинным повествование, Анна Фоминична, вопреки моим опасениям, крепко прижимает меня к своей груди.
— Кощеевы яйца, Витя… Какой же ты… Дурашка…
И от ее ласковой интонации что-то внутри меня рвется, и снова, как тогда, когда мне пришлось убить Грейнджеров, я заливаюсь слезами.
— Поплачь, маленький, — убаюкивая меня на груди, шепчет в ухо Анна Фоминична. — Поплачь, солнышко. Пусть…
И я плачу.
— Как же тебе тяжело, Витенька, — Анна Фоминична гладит меня по спине, голове точно так же, как это делала когда-то в детстве моя мама. — Я знаю, родной. Тяжело терять близких. И еще тяжелее, когда они начинают видеть в тебе врага… Я знаю.
— Что мне делать, Анна Фоминична? — спрашиваю сквозь рыдания. — Что я могу?
— Ничего, милый. Только быть сильным. Больше ничего не остается.
— Но я не хочу, не хочу… — вою сквозь зубы. — Я не могу больше. Я не хочу больше крови! Я хочу спасать людей, а не убивать! Я не убийца, а Целитель!
— Неверно, — обрывает меня Анна Фоминична. — Ты не палач, а Целитель.
Замираю, пытаясь понять сказанное.
— Ты не палач, Витя, — повторяет женщина. — Ты знаешь разницу между палачом и убийцей?
Молчу, обдумывая.
— Палач, Витя, — Анна Фоминична вытирает мне лицо ладошкой, — это Беллатрикс. Которая поит своих жертв Восстанавливающим и Укрепляющим, чтобы еще и еще их пытать. Но не убивать. Палач — это Крауч, способный закруциатить человека до сумасшествия, но не убивать. Палач — это Антон… Антонин, который любит вскрывать жертвам животы и оставлять так, чтобы они умирали в мучениях. А ты — ты не палач. Ты — Целитель. А Целитель — тот, кто избавляет от страданий. Иногда тем, что лечит. Иногда тем, что обрывает жизнь. Да, это тяжело. Но помни, что если не ты, то многие будут лишены даже права на быструю смерть.
До боли прикусываю губу и ощущаю солоноватый вкус крови.
— И ты — истинный герой, — Анна Фоминична подается назад и садится на ступеньки, видимо, устав стоять и поддерживать мою тушку. Сажусь рядом и кладу голову ей на колени. Она не возражает, лишь взъерошивает мне уже отросшие волосы, перебирает их. Ее простые действия действуют лучше двух порций Успокаивающего. Мне ничего не надо — только ее руки и ее голос.
— Сейчас слово «герой» обрело лоск, блеск и публичность, — говорит Анна Фоминична. — Сколько имен героев ты назовешь?
— Гарри Поттер, — вспоминаю Мальчика-Который-Выжил, местную знаменитость.
— Гарри Поттер, — фыркает Анна Фоминична. — Велик подвиг, послужить стенкой, о которую мой отец убился. И то не до конца — воскрес, видишь. Это не подвиг, а Поттер не герой. Просто случайность. Истинные герои уже не считаются таковыми. Истинный герой вовсе не тот, кто совершает некий «подвиг», о котором потом трубят все газеты. Истинный герой идет через грязь, через боль, через… через всякое. И не всегда их даже знают и помнят. Сколько их было за время Великой Отечественной… вывозить детей по льду озера, под фашистским огнем из блокадного Ленинграда… прятать еврейских детей у себя дома… умирать от ран, но держать высоту, удерживая натиск противника… И ты — герой. Потому что делаешь свое дело и не сдаешься. Каждый день. Каждый час, каждую минуту. И пусть никто не знает о них, о твоем мужестве и о твоих поступках, но ты знаешь. Сам. И когда ты будешь стоять на причале, ожидая свой корабль, я уверена, тебя встретят те, кому ты помог. Да, именно помог.
— А что за корабль? — не понимаю.
— Ну, может, у тебя будет и не корабль, — пожимает плечами Анна Фоминична. — Но когда мне довелось побывать за Гранью, то я оказалась именно на нашем мурманском причале. И к нему пристал именно наш дурмстранговский корабль, ожидая меня.
— И куда он вас отвез? — интересуюсь, наслаждаясь неторопливыми поглаживаниями женщины.
— Никуда, — весело хмыкает Анна Фоминична. — Если бы я на него села, то сейчас меня бы здесь не было.
— А… а как получилось, что? — задаю вопрос и осекаюсь.
— Ну… шальное заклятье прилетело.
Страница 47 из 71
