Таинство

— Ты бы подумал, что я пытаюсь обратить тебя в свою веру.

— Только поначалу, — Эрик тяжело вздохнул. — Я не верю в Бога. Возможно, это оскорбит тебя, но это так.

Чарльз нахмурился.

— Но… ты соблюдаешь кошер, ходишь в синагогу, и я слышал, как ты говорил о своем ребе.

— Ребе Каплан возглавляет группу людей, которые считают иудаизм частью нашего наследия и моральной философией. Но лишь немногие из нас верят в Бога, о котором говорит Тора. Я перестал верить после Освенцима, — взгляд Эрика был где-то далеко, в месте, которое только он сейчас мог видеть. — У Бога есть два имени, оба упоминаются в Книге Бытия. Первое — его имя как Бога милосердия, второе — как Бога справедливости. Я думал, это для того, чтобы показать нам — в мире есть место и для того, и для другого. Но то, что произошло с моими родителями, не имело ничего общего ни с милосердием, ни со справедливостью.

Еще одна вспышка видения — сознание Эрика и его собственное каким-то образом были так близки, что это случалось намного чаще между ними — и Чарльз почувствовал доброту Якоба и Эди Леншерр, ощутил любовь их сына, еще более крепкую после стольких лет разлуки.

Секундой позже Эрик добавил:

— Спасибо, что не говоришь мне, будто все это произошло по воле Господа.

— Я бы никогда не сказал ничего настолько… абсурдного, — Чарльз с трудом подбирал слова. — Бог, по воле которого произошел Освенцим, который желал того, что там произошло… такой Бог был бы неотличим от любой рациональной идеи дьявола. Поклонение такому Богу было бы абсолютно аморальным.

— Тогда где был твой Бог, когда они погибли? — Это было обвинением, но не горьким. Эрик действительно хотел знать, что Чарльз ответит.

Прошло некоторое время, прежде чем он смог подобрать слова.

— Я верю, что Бог был с твоими родителями. Я верю, что он страдал так же, как страдали они. Что он чувствовал весь их страх, и их боль, и все, что они оставили позади. Я верю, что он был рядом с ними в их последний момент. Что они осознали — он заметил их. Он понял их. Что Бог и через него вся вселенная взбушевались против несправедливости их смерти, чествуя их жизни и приветствуя их в совершенной и бесконечной любви.

Какое-то время Эрик потрясенно молчал, и Чарльз подумал, что, возможно, сказал глупость. Его понимание Бога было таким очевидным для него, но могло ли это быть хоть каким-то утешением для Эрика? Не была ли даже попытка такого утешения унижением или банальностью?

Но Эрик сказал:

— Я воспринимаю мир по-другому. Но я рад, что ты видишь его таким.

Они улыбнулись друг другу, в равной степени чувствуя благодарность за то, что были услышаны. И снова Чарльз почувствовал трепет правильности, возникший из того доверия, которое было между ними. У человека должен быть кто-то, с кем можно поделиться своими мыслями, поговорить о том, что причиняет больше всего боли или является слишком личным. Даже самый лучший исповедник в мире не сможет удовлетворить эту потребность так, как человек, которого ты любишь.

Они доели сэндвичи, выбросили мусор и стали прогуливаться по периметру парка. Сумерки сделали тени мягче.

— Кое-что удивляет меня, — сказал Эрик. — Тебя, похоже, никогда не беспокоило то, что… хорошо, что фактически мы оба мужчины.

— Я знал о гомосексуальности и раньше. Кроме этого, очень многое можно узнать, слушая исповеди.

— Могу представить. Но в твоей церкви это считается грехом.

— А в твоей нет?

— Большинство евреев считают это безнравственным. Но некоторые из нас верят, что это фундаментальная часть человеческой природы. Не заслуживающая порицания. Я благодарен за то, что живу и работаю с теми, кто согласен с этим.

Непроизнесенными остались слова: «Это то, чего нет у тебя». Чарльз понял, что сейчас Эрик борется за него, но борется честно.

— Я никогда не следовал догмам необдуманно, — сказал Чарльз. — В католической вере намного больше философских течений, чем считает большинство непосвященных.

— Но разве ты не считаешь это грехом? Разве ты не посоветовал бы кому-либо в этой ситуации уходить, не оглядываясь?

— Я не знаю, — Чарльз остановился, внезапно почувствовав, что очень устал. Раньше расхождения между его собственной верой и учением церкви казались незначительными, такими, которые он мог обойти от случая к случаю, надеясь позже найти истину. Но сейчас, когда эти расхождения раскалывали его сердце пополам, он понял, насколько был наивен. — Если бы я знал, то уже, наверное, принял бы решение. Но я раз за разом обдумываю все это и до сих пор не могу найти ответ.

Эрик положил руку на его плечо.

— Я не хотел давить на тебя.

— Ты все делаешь правильно. Мне нужен кто-то, кто будет задавать вопросы. Это помогает.

— Уже поздно. А мы так и не добрались до шахматных столов, — они стояли у начала улицы, которая вела к квартире Эрика, всего в десяти кварталах отсюда.