Фандом: Ориджиналы. Скамейка не была пуста. Здесь сидела девочка. Она задумчиво крутила в руках сухую ветку, изредка касаясь ее концом песка, и там, где проходил конец, оставались непонятные крестики. Де Сольеро поискал взглядом решетку и кружочки, но предположение, что девочка играет сама с собой в крестики-нолики, не подтвердилось. Кресты могли означать только одно: она рисовала кладбище. Старик усмехнулся. Этот рисунок великолепно описывал его состояние. К кладбищу тянуло его, к небольшому австрийскому кладбищу…
Добавить в моё избранное
9 мин, 17 сек 9435
В Вене хорошо ранней весной: снег еще не сошел, но солнышко припекает совсем по-летнему. Кажется, что все преображается в этом золотом свете на фоне замечательно синего неба. Изредка проплывают белоснежные облака с розовыми краями, щебечут птички, воробьи не упускают случая искупаться в небольших лужах. Река уже вскрылась, прилетели утки, но ничто не может заставить лед сойти с прудов. Бедные водоплавающие мерзнут, поджав одну лапку под себя, и хочется крикнуть солнцу: «Скорей! Свети, огненная звезда, нагревай землю, заставь снег превратиться в воду, а после высуши ее!». Но солнце не слушается. Пройдет еще много времени, прежде чем оно окончательно победит зиму и упрячет ее в оковы зеленеющей поросли. А до тех пор старуха старается отвоевать позиции, напускает на землю студеные ветра, и вновь покрывается все ледяной коркой…
В один из таких холодных дней по пустынной улице неторопливо шел человек. Ворот его пальто был поднят, горло замотано черным шарфом с белой полосой посередине и пушистыми концами, в руках он вертел длинный зонтик, заменявший ему, по всей видимости, трость. Хмурые облака закрыли солнце, так что лицо прохожего находилось в тени; случайный луч позволил бы встречному рассмотреть черты, если бы улица не была так пустынна.
Это был невысокий пожилой человек, почти старик, с добрыми, мутновато карими глазами. Брови его были всклокочены, но будто образовывали крышу двускатного деревенского домика. Высокий, покрытый мимическими морщинами лоб свидетельствовал о незаурядном уме, а лучики, разбегавшиеся от уголков глаз, — о доброте. Впрочем, сейчас глаза прохожего наводили на мысль о тяжело больном бассет-хаунде. В них плескались тоска, грусть, боль — все то, что является неоспоримым спутником близкой смерти. Возможно, умирал сам прохожий; возможно, недавно умерли дорогие ему люди. История сохранила фамилию этого человека. Его звали де Сольеро. Говорят, эта дворянская приставка «де», которую он в молодости презирал, однажды спасла ему жизнь.
Де Сольеро медленно двигался вниз по улице, помахивая в такт шагам желтым зонтиком. В тот момент он, вопреки своему обыкновению, производил впечатление человека довольно рассеянного: он с размаху наступил в неглубокую лужу и чуть было не упал, поскользнувшись на льду. Время от времени он поднимал левую руку и, придерживая шляпу, кидал быстрый взгляд на небо. В нем метались стайки городских птичек: они искали себе места для гнезд. Всякий раз, замечая их, старик удовлетворенно кивал, и лицо его озаряла скупая улыбка.
Сразу после крутого поворота показалась детская площадка. Детей там не было: термометр показывал минус два, а это, в сочетании с резкими порывами ветра, именно та погода, когда каждому хочется сидеть дома. Тем более, стояли будни. Ветер, завывая, качался на скрипучих качелях, швырялся мелкими каплями той самой субстанции, когда не понимаешь, что это: дождь, снег или град. Засохшая от холода грязь у входа в точности повторяла узор подошвы маленького ботиночка, принадлежавшего, должно быть, какому-нибудь двухлетнему сорванцу, удравшему от бдительного присмотра бабушки или мамы.
Де Сольеро аккуратно обошел этот крохотный след, словно боясь стереть вместе с ним и его автора, и очутился в детском царстве. Эта площадка была одной из немногих, где еще не заменили старые конструкции новыми. Здесь все еще стояла стальная «паутинка», которую помнила еще его дочь, две простенькие горки, за края которых ни в коем случае нельзя было держаться, иначе вы рисковали порезать пальцы; три высоких-высоких отвесных лесенки дополняли картину венского двора конца восьмидесятых годов. Качели были расположены на разных концах площадки и предназначались для пары.
Де Сольеро подошел к качелям, слегка тронул рукой. Они заскрипели, но сдвинулись. Видно, на их долю выпало много детей, желающих покачаться. Много детей, но мало масла. Старик прошел дальше, стараясь не нарушить безмолвного оледенения площадки. Он шел, внимательно глядя под ноги, и не заметил, как уткнулся в спинку скамейки. Краска на ней облупилась, но прохожие все еще могли увидеть, что раньше дерево было красным. Скамейка почти стояла в огромной луже, которая не дошла до ее ножек всего тридцати сантиметров. Песок около нее был мягким, влажным, и его покрывали какие-то непонятные рисунки.
Скамейка не была пуста. Здесь сидела девочка. Она задумчиво крутила в руках сухую ветку, изредка касаясь ее концом песка, и там, где проходил конец, оставались непонятные крестики. Де Сольеро поискал взглядом решетку и кружочки, но предположение, что девочка играет сама с собой в крестики-нолики, не подтвердилось. Кресты могли означать только одно: она рисовала кладбище. Старик усмехнулся. Этот рисунок великолепно описывал его состояние. К кладбищу тянуло его, к небольшому австрийскому кладбищу… Он не спеша сел на противоположный край скамейки. Поерзал, устраиваясь поудобнее, прислонил к подлокотнику зонтик.
— Почему ты такая грустная?
В один из таких холодных дней по пустынной улице неторопливо шел человек. Ворот его пальто был поднят, горло замотано черным шарфом с белой полосой посередине и пушистыми концами, в руках он вертел длинный зонтик, заменявший ему, по всей видимости, трость. Хмурые облака закрыли солнце, так что лицо прохожего находилось в тени; случайный луч позволил бы встречному рассмотреть черты, если бы улица не была так пустынна.
Это был невысокий пожилой человек, почти старик, с добрыми, мутновато карими глазами. Брови его были всклокочены, но будто образовывали крышу двускатного деревенского домика. Высокий, покрытый мимическими морщинами лоб свидетельствовал о незаурядном уме, а лучики, разбегавшиеся от уголков глаз, — о доброте. Впрочем, сейчас глаза прохожего наводили на мысль о тяжело больном бассет-хаунде. В них плескались тоска, грусть, боль — все то, что является неоспоримым спутником близкой смерти. Возможно, умирал сам прохожий; возможно, недавно умерли дорогие ему люди. История сохранила фамилию этого человека. Его звали де Сольеро. Говорят, эта дворянская приставка «де», которую он в молодости презирал, однажды спасла ему жизнь.
Де Сольеро медленно двигался вниз по улице, помахивая в такт шагам желтым зонтиком. В тот момент он, вопреки своему обыкновению, производил впечатление человека довольно рассеянного: он с размаху наступил в неглубокую лужу и чуть было не упал, поскользнувшись на льду. Время от времени он поднимал левую руку и, придерживая шляпу, кидал быстрый взгляд на небо. В нем метались стайки городских птичек: они искали себе места для гнезд. Всякий раз, замечая их, старик удовлетворенно кивал, и лицо его озаряла скупая улыбка.
Сразу после крутого поворота показалась детская площадка. Детей там не было: термометр показывал минус два, а это, в сочетании с резкими порывами ветра, именно та погода, когда каждому хочется сидеть дома. Тем более, стояли будни. Ветер, завывая, качался на скрипучих качелях, швырялся мелкими каплями той самой субстанции, когда не понимаешь, что это: дождь, снег или град. Засохшая от холода грязь у входа в точности повторяла узор подошвы маленького ботиночка, принадлежавшего, должно быть, какому-нибудь двухлетнему сорванцу, удравшему от бдительного присмотра бабушки или мамы.
Де Сольеро аккуратно обошел этот крохотный след, словно боясь стереть вместе с ним и его автора, и очутился в детском царстве. Эта площадка была одной из немногих, где еще не заменили старые конструкции новыми. Здесь все еще стояла стальная «паутинка», которую помнила еще его дочь, две простенькие горки, за края которых ни в коем случае нельзя было держаться, иначе вы рисковали порезать пальцы; три высоких-высоких отвесных лесенки дополняли картину венского двора конца восьмидесятых годов. Качели были расположены на разных концах площадки и предназначались для пары.
Де Сольеро подошел к качелям, слегка тронул рукой. Они заскрипели, но сдвинулись. Видно, на их долю выпало много детей, желающих покачаться. Много детей, но мало масла. Старик прошел дальше, стараясь не нарушить безмолвного оледенения площадки. Он шел, внимательно глядя под ноги, и не заметил, как уткнулся в спинку скамейки. Краска на ней облупилась, но прохожие все еще могли увидеть, что раньше дерево было красным. Скамейка почти стояла в огромной луже, которая не дошла до ее ножек всего тридцати сантиметров. Песок около нее был мягким, влажным, и его покрывали какие-то непонятные рисунки.
Скамейка не была пуста. Здесь сидела девочка. Она задумчиво крутила в руках сухую ветку, изредка касаясь ее концом песка, и там, где проходил конец, оставались непонятные крестики. Де Сольеро поискал взглядом решетку и кружочки, но предположение, что девочка играет сама с собой в крестики-нолики, не подтвердилось. Кресты могли означать только одно: она рисовала кладбище. Старик усмехнулся. Этот рисунок великолепно описывал его состояние. К кладбищу тянуло его, к небольшому австрийскому кладбищу… Он не спеша сел на противоположный край скамейки. Поерзал, устраиваясь поудобнее, прислонил к подлокотнику зонтик.
— Почему ты такая грустная?
Страница 1 из 3
