Фандом: Ориджиналы. Скамейка не была пуста. Здесь сидела девочка. Она задумчиво крутила в руках сухую ветку, изредка касаясь ее концом песка, и там, где проходил конец, оставались непонятные крестики. Де Сольеро поискал взглядом решетку и кружочки, но предположение, что девочка играет сама с собой в крестики-нолики, не подтвердилось. Кресты могли означать только одно: она рисовала кладбище. Старик усмехнулся. Этот рисунок великолепно описывал его состояние. К кладбищу тянуло его, к небольшому австрийскому кладбищу…
Добавить в моё избранное
9 мин, 17 сек 9436
— спросил он, исподтишка разглядывая ее внимательно, серьезно. Она подняла от земли тусклые, бесцветные глаза и усмехнулась. На щеках появились унылые ямочки. Палочка в ее руках на мгновение остановилась, но тотчас же продолжила чертить страшный рисунок. Де Сольеро протянул руку и мягко придержал этот своеобразный стилус. Она приоткрыла рот и сказала, словно сквозь зубы, почти не шевеля губами:
— Моя бабушка умерла сегодня в ночь.
— Сочувствую… — пробормотал старик, опуская голову. Он и в самом деле сочувствовал. — Наверное, твоим маме с папой очень больно? Почему ты не дома?
— Мама с папой уехали, — отчеканила девочка деревянным голосом. — Давно уехали далеко-далеко. А дедушка попросил меня оставить его одного. Я слушаюсь. Не хочу его огорчать еще больше. Он ведь так любил бабушку.
Она поджала губы. Старик понимающе покачал головой: он знал, что она боится расплакаться и поэтому старается запереть все. Мимо пролетела галка, села на гравий и принялась глотать камешки. Черная аккуратная головка ее качалась вверх-вниз, точеный хвост с силой опирался на дорожку, цепкие лапы то и дело переступали с места на место: ей было холодно. Старику тоже было холодно: годы брали свое. Но девочка, пытающаяся запереть все чувства на замок, казалась ему ледышкой. Де Сольеро знал, что надо отогреть это застывшее дитя, выудить из его души накопившееся. Пусть поплачет, придет в себя; тогда он сможет уйти.
— Куда же уехали твои мама с папой? — спросил он, сам не зная, зачем. Девочка поморщилась:
— На Корсику. К Наполеону. Гильотина по ним плачет. Робеспьера на них нет. Ведь бабушка после их отъезда заболела. Стала чахнуть, чахнуть… И все. Сгорела, как свечка. Три года только продержалась. Дедушка ее так выхаживал… Ночами не спал, последние дни-то… А от меня никакого толку. От меня всегда пользы нет. Не было еще такого случая, чтобы от меня был толк. Конечно, они оба говорят, я смысл их жизни. Чушь собачья.
Девочка взмахнула руками и в сердцах запустила в галку палочкой. Та с воплем поднялась в воздух, покружила над их головами и улетела прочь. Де Сольеро сконфуженно помолчал, рассматривая носки своих ботинок. Взгляд невольно переместился на песок, и он тут же старательно наступил на пестрый клочок бумаги, покраснев. Девочка этого не заметила, вглядываясь в небо, затянутое тучами.
— Верно, что там сейчас бабушка? — спросила она вдруг еле слышно, и голос ее дрогнул, медленно теплея. Старик кивнул:
— Верно. Она смотрит на тебя сейчас с небес, любуется тобой. Она всегда теперь будет рядом. В шорохе листвы, в дуновении ветерка, в колючем, но ласковом прикосновении снега ты будешь ощущать ее присутствие. Солнце будет улыбаться тебе ее улыбкой, ветер — ласкать кожу ее руками… Это правда. Так что не грусти сильно, прошу тебя, малютка. Ей тяжело видеть, что она причиняет тебе боль. Ведь она любит тебя. Все еще любит, и любовь эта теперь не имеет границ. Молись за нее на мессе, проси ее о чем хочешь — она поможет тебе. Потому что она превратилась в твоего защитника на Небесах, перед ликом Его. Ты должна понять и принять это, девочка. Не так давно я сам потерял дорогого мне человека. Твоя бабушка любила тебя, и ты это знала. Ты любила свою бабушку, и она это знала. Представь же ситуацию, когда люди всю жизнь любят друг друга, но не находят в себе силы в этом признаться. Страшно? В эту ситуацию попал я. Я узнал, что моя подруга, которую я всегда молчаливо любил, любит меня. И когда я это узнал? В тот самый миг, когда последний вздох сорвался с губ ее. Так что будь радостна, воробушек: ты счастливее многих.
Девочка медленно, словно нехотя, отвела глаза от песка и впервые за весь разговор взглянула на старика. Тот ласково улыбался ей той самой улыбкой, за которую многие бы отдали все, только чтобы она предназначалась одним им. Он чувствовал себя опустошенным, выдохшимся, хотя пришел сюда, на эту улицу, набрать новый запас вдохновения, без которого не смог бы прожить и дня.
— Я вас где-то видела, — убежденно сказала девочка. — Кто вы? Как ваша фамилия? И почему вы так смело говорите мне, что делать? Вы напоминаете мне одного человека… Не вспомню сейчас его имени… Он очень нравился бабушке…
— Уже умирая, Лидия сказала мне придти сюда, — проговорил де Сольеро, словно не слыша вопроса и улыбаясь чему-то своему. — Она бормотала что-то о том, что пришлет кого-то. Теперь я понял, что прислала она именно тебя. Как тебя зовут?
— Хильда Вольверсон, — ответила девочка.
— Volver… — засмеялся старик. — Возвращение! Дочь Возвращения! Спасибо тебе, милая Хильда: утешая тебя, я понял, что говорили мне мои дети. Смерть — всего лишь продолжение Жизни. Смерть — часть Жизни. Смерть — новое Рождение: переход от земной жизни к небесной. И хотя нам ничего не известно о жизни Там, кажется мне, райские кущи цветут для всех. Спасибо, Хильда. И до свидания. Может, ты еще увидишь меня.
— Моя бабушка умерла сегодня в ночь.
— Сочувствую… — пробормотал старик, опуская голову. Он и в самом деле сочувствовал. — Наверное, твоим маме с папой очень больно? Почему ты не дома?
— Мама с папой уехали, — отчеканила девочка деревянным голосом. — Давно уехали далеко-далеко. А дедушка попросил меня оставить его одного. Я слушаюсь. Не хочу его огорчать еще больше. Он ведь так любил бабушку.
Она поджала губы. Старик понимающе покачал головой: он знал, что она боится расплакаться и поэтому старается запереть все. Мимо пролетела галка, села на гравий и принялась глотать камешки. Черная аккуратная головка ее качалась вверх-вниз, точеный хвост с силой опирался на дорожку, цепкие лапы то и дело переступали с места на место: ей было холодно. Старику тоже было холодно: годы брали свое. Но девочка, пытающаяся запереть все чувства на замок, казалась ему ледышкой. Де Сольеро знал, что надо отогреть это застывшее дитя, выудить из его души накопившееся. Пусть поплачет, придет в себя; тогда он сможет уйти.
— Куда же уехали твои мама с папой? — спросил он, сам не зная, зачем. Девочка поморщилась:
— На Корсику. К Наполеону. Гильотина по ним плачет. Робеспьера на них нет. Ведь бабушка после их отъезда заболела. Стала чахнуть, чахнуть… И все. Сгорела, как свечка. Три года только продержалась. Дедушка ее так выхаживал… Ночами не спал, последние дни-то… А от меня никакого толку. От меня всегда пользы нет. Не было еще такого случая, чтобы от меня был толк. Конечно, они оба говорят, я смысл их жизни. Чушь собачья.
Девочка взмахнула руками и в сердцах запустила в галку палочкой. Та с воплем поднялась в воздух, покружила над их головами и улетела прочь. Де Сольеро сконфуженно помолчал, рассматривая носки своих ботинок. Взгляд невольно переместился на песок, и он тут же старательно наступил на пестрый клочок бумаги, покраснев. Девочка этого не заметила, вглядываясь в небо, затянутое тучами.
— Верно, что там сейчас бабушка? — спросила она вдруг еле слышно, и голос ее дрогнул, медленно теплея. Старик кивнул:
— Верно. Она смотрит на тебя сейчас с небес, любуется тобой. Она всегда теперь будет рядом. В шорохе листвы, в дуновении ветерка, в колючем, но ласковом прикосновении снега ты будешь ощущать ее присутствие. Солнце будет улыбаться тебе ее улыбкой, ветер — ласкать кожу ее руками… Это правда. Так что не грусти сильно, прошу тебя, малютка. Ей тяжело видеть, что она причиняет тебе боль. Ведь она любит тебя. Все еще любит, и любовь эта теперь не имеет границ. Молись за нее на мессе, проси ее о чем хочешь — она поможет тебе. Потому что она превратилась в твоего защитника на Небесах, перед ликом Его. Ты должна понять и принять это, девочка. Не так давно я сам потерял дорогого мне человека. Твоя бабушка любила тебя, и ты это знала. Ты любила свою бабушку, и она это знала. Представь же ситуацию, когда люди всю жизнь любят друг друга, но не находят в себе силы в этом признаться. Страшно? В эту ситуацию попал я. Я узнал, что моя подруга, которую я всегда молчаливо любил, любит меня. И когда я это узнал? В тот самый миг, когда последний вздох сорвался с губ ее. Так что будь радостна, воробушек: ты счастливее многих.
Девочка медленно, словно нехотя, отвела глаза от песка и впервые за весь разговор взглянула на старика. Тот ласково улыбался ей той самой улыбкой, за которую многие бы отдали все, только чтобы она предназначалась одним им. Он чувствовал себя опустошенным, выдохшимся, хотя пришел сюда, на эту улицу, набрать новый запас вдохновения, без которого не смог бы прожить и дня.
— Я вас где-то видела, — убежденно сказала девочка. — Кто вы? Как ваша фамилия? И почему вы так смело говорите мне, что делать? Вы напоминаете мне одного человека… Не вспомню сейчас его имени… Он очень нравился бабушке…
— Уже умирая, Лидия сказала мне придти сюда, — проговорил де Сольеро, словно не слыша вопроса и улыбаясь чему-то своему. — Она бормотала что-то о том, что пришлет кого-то. Теперь я понял, что прислала она именно тебя. Как тебя зовут?
— Хильда Вольверсон, — ответила девочка.
— Volver… — засмеялся старик. — Возвращение! Дочь Возвращения! Спасибо тебе, милая Хильда: утешая тебя, я понял, что говорили мне мои дети. Смерть — всего лишь продолжение Жизни. Смерть — часть Жизни. Смерть — новое Рождение: переход от земной жизни к небесной. И хотя нам ничего не известно о жизни Там, кажется мне, райские кущи цветут для всех. Спасибо, Хильда. И до свидания. Может, ты еще увидишь меня.
Страница 2 из 3
