Фандом: Гарри Поттер. Альбус Дамблдор чах в глуши и размышлял о жизни, Геллерт Гриндельвальд вылетел из Дурмстранга и приехал погостить у тётушки. Батильда Бэгшот не сомневалась: они поладят.
Добавить в моё избранное
9 мин, 28 сек 197
А я приглашён на ужин.
Всего два дня до пресловутой бездны — какой стыд! И всё же будь я проклят, если хотя бы не попытаюсь.
У Геллерта почти пепельные волосы, нелепо зачёсанные назад, кожаный жилет и высокие сапоги — наверняка по американской моде. Он постарел и погрубел лицом, смешинки в глазах сменило мрачное пламя, кривит губы, совсем как когда-то давно, и меня душит ужас: я могу ненавидеть его всем сердцем, могу поклясться положить конец его бесчинствам, но не могу заглушить желание утешить.
— Я же говорил, — скалится он. — Всего две линии — жизнь и смерть! Ты ещё слушаешь Чайковского, Альбус? Слушаешь музыку этого маггла?
Очередное заклинание скользящее, поверхностное, даже не задевает меня. Я неохотно отвечаю, и луч разбивается о щит. В ответ летит невербальное, но уклониться до смешного легко. Я зол, но знаю, что скорее брошусь в драку, чем применю Непростительное, и в этот миг мир всё-таки становится прозрачным. Геллерта гложет то же, что и меня, но что ещё хуже, так будет всегда.
Потому что истинный гений никогда не говорит о смерти. О жизни — да. И о любви.
О любви, которая не умирает.
Палочка — тяжёлая, словно чужая — жжёт ладонь, и мне чудится музыка, давно умолкнувшая и, как выяснилось, не смолкавшая. До чего отвратительное чувство — осознавать истину в неподходящий момент.
Заклинание, придуманное пару лет назад и никому не известное. Геллерта окружает стена огня, ревёт багровое зарево, опаляя, заставляя оступиться, сделать шаг вперёд, второй, третий.
Геллерт по-прежнему поджарый, подхватить его под локоть и аппарировать в эффектной вспышке прочь от ошеломлённой толпы — секундное дело.
Он смеётся, наваливается всем телом. Меня бросает в жар, как и много лет назад.
— Жаль, — вздыхает Геллерт, словно и правда сожалеет. — Жаль, что ты не всегда был таким смелым, Альбус.
— Жаль, что ты не всегда был таким откровенным.
Геллерт отстраняется, смотрит прямо в глаза.
— Это ты сбежал, поцеловав меня. А когда я пришёл за тобой, чтобы раз и навсегда увезти из той дыры, вмешался Аберфорт! Ты полагаешь, мне нет оправдания, знаю. Но ты не заговаривал со мной до сегодняшнего дня, и у тебя оправдания тоже нет.
— Ты повёл себя как всегда. Был самодовольным, шумным. Страшным гордецом. Аберфорт оказался не готов. Ты виноват только в том, что не любил притворяться. Моя вина куда тяжелее и непригляднее, — проглатываю «друг мой» в последний момент. Мы не друзья, и сложно сказать, были ли в юности.
Оказывается, Геллерт по-прежнему способен заставить меня заговорить о том, о чём я долгие годы предпочитал даже не думать.
— Тебе было страшно, что это был ты. Я мог бы заверить тебя в том, что это моя вина или вина твоего безумного брата, но правда в том, что я не знаю, — Геллерт не обвиняет, лишь смотрит устало и мрачно. А потом исхитряется повернуть шею и целует — коротко и решительно. — Давай же, друг мой. Меньше слов. Что это будет, Нурменгард?
— С чего ты взял?
— Ты не можешь меня убить. И не можешь сказать миру, который жаждет моей смерти, почему. Что ещё тебе делать?
Я хотел бы подарить ему покой — в жизни или в смерти. Печально, что покой — последнее, что нужно Геллерту Гриндельвальду. Вздыхаю и достаю портал.
Прощание с Геллертом — как глоток горячего воздуха. Летнего, жгучего, иссушающего до костей воздуха. На губах, потрескавшихся от ветра, витает привкус табака и черешни.
Всего два дня до пресловутой бездны — какой стыд! И всё же будь я проклят, если хотя бы не попытаюсь.
У Геллерта почти пепельные волосы, нелепо зачёсанные назад, кожаный жилет и высокие сапоги — наверняка по американской моде. Он постарел и погрубел лицом, смешинки в глазах сменило мрачное пламя, кривит губы, совсем как когда-то давно, и меня душит ужас: я могу ненавидеть его всем сердцем, могу поклясться положить конец его бесчинствам, но не могу заглушить желание утешить.
— Я же говорил, — скалится он. — Всего две линии — жизнь и смерть! Ты ещё слушаешь Чайковского, Альбус? Слушаешь музыку этого маггла?
Очередное заклинание скользящее, поверхностное, даже не задевает меня. Я неохотно отвечаю, и луч разбивается о щит. В ответ летит невербальное, но уклониться до смешного легко. Я зол, но знаю, что скорее брошусь в драку, чем применю Непростительное, и в этот миг мир всё-таки становится прозрачным. Геллерта гложет то же, что и меня, но что ещё хуже, так будет всегда.
Потому что истинный гений никогда не говорит о смерти. О жизни — да. И о любви.
О любви, которая не умирает.
Палочка — тяжёлая, словно чужая — жжёт ладонь, и мне чудится музыка, давно умолкнувшая и, как выяснилось, не смолкавшая. До чего отвратительное чувство — осознавать истину в неподходящий момент.
Заклинание, придуманное пару лет назад и никому не известное. Геллерта окружает стена огня, ревёт багровое зарево, опаляя, заставляя оступиться, сделать шаг вперёд, второй, третий.
Геллерт по-прежнему поджарый, подхватить его под локоть и аппарировать в эффектной вспышке прочь от ошеломлённой толпы — секундное дело.
Он смеётся, наваливается всем телом. Меня бросает в жар, как и много лет назад.
— Жаль, — вздыхает Геллерт, словно и правда сожалеет. — Жаль, что ты не всегда был таким смелым, Альбус.
— Жаль, что ты не всегда был таким откровенным.
Геллерт отстраняется, смотрит прямо в глаза.
— Это ты сбежал, поцеловав меня. А когда я пришёл за тобой, чтобы раз и навсегда увезти из той дыры, вмешался Аберфорт! Ты полагаешь, мне нет оправдания, знаю. Но ты не заговаривал со мной до сегодняшнего дня, и у тебя оправдания тоже нет.
— Ты повёл себя как всегда. Был самодовольным, шумным. Страшным гордецом. Аберфорт оказался не готов. Ты виноват только в том, что не любил притворяться. Моя вина куда тяжелее и непригляднее, — проглатываю «друг мой» в последний момент. Мы не друзья, и сложно сказать, были ли в юности.
Оказывается, Геллерт по-прежнему способен заставить меня заговорить о том, о чём я долгие годы предпочитал даже не думать.
— Тебе было страшно, что это был ты. Я мог бы заверить тебя в том, что это моя вина или вина твоего безумного брата, но правда в том, что я не знаю, — Геллерт не обвиняет, лишь смотрит устало и мрачно. А потом исхитряется повернуть шею и целует — коротко и решительно. — Давай же, друг мой. Меньше слов. Что это будет, Нурменгард?
— С чего ты взял?
— Ты не можешь меня убить. И не можешь сказать миру, который жаждет моей смерти, почему. Что ещё тебе делать?
Я хотел бы подарить ему покой — в жизни или в смерти. Печально, что покой — последнее, что нужно Геллерту Гриндельвальду. Вздыхаю и достаю портал.
Прощание с Геллертом — как глоток горячего воздуха. Летнего, жгучего, иссушающего до костей воздуха. На губах, потрескавшихся от ветра, витает привкус табака и черешни.
Страница 3 из 3
