Когда затихнет граммофон

Все перья у него заточены, обрывки пергамента сколоты серебряным ножичком. Страшный франт и настоящий сноб, когда речь заходит о литературе и искусстве, но совершенно не привередлив в еде, особенно когда мысли его заняты чем-то другим. И вот проходит несколько недель, а я уже привычно сооружаю нехитрые сэндвичи, пока Геллерт разглагольствует с кофейником в руках. Крошечная кухня маринуется в звучании граммофона.

— Ми минор, — наставительно произносит Геллерт, перекрикивая особо драматичный пассаж. — Трагично, но какое изящество, верно?

— Верно, — соглашаюсь я, не отрывая взгляда от залитой солнцем фигуры у окна. — «Щелкунчик», «Па-де-де»?

Он только хмыкает и не подозревает, сколько я прочёл о его драгоценном Чайковском.

— Хотел бы я прожить жизнь под эту мелодию. Всего две линии — жизнь и смерть, зато с каким пылом!

— Она не об этом, друг мой, — он, разумеется, вскидывается, как бывает всегда, когда мы спорим. — Она о любви. Я бы сказал, о любви, которая не умирает.

Что-то во взгляде Геллерта меняется.

— Ты придаёшь слишком много значения чувствам. И однажды пожалеешь об этом.

Мой черёд смеяться. У Геллерта множество талантов — не удивлюсь, если к их числу принадлежит и дар предвидения.

— Не сомневаюсь, друг мой. Но сначала ты должен научить меня той модификации Чар хамелеона, которой хвастался в нашу первую встречу.

— И что получу взамен?

— Возможно, я покажу, как сделать запись для грампластинки с помощью Омута памяти.

— Но у меня нет Омута памяти!

— Тогда начнём с того, как изготовить его из чайного подноса.

Геллерт пунцовеет от возмущения.

— Как ты этому научился? Где? Давно?

Пожимаю плечами и стараюсь скрыть улыбку. Наверняка безуспешно. Костёр любопытства зажжён и будет пылать ещё долго. Помоги мне, Мерлин, самому не сгореть в нём дотла.

Омут получается с шестой попытки. Он светится изнутри — глубоким синим цветом. Геллерт ухмыляется, выхватывает палочку, зажмурившись, вытряхивает серебристую нить воспоминания.

— Давай, — тянет меня за руку. Наглец. — Тебе интересно, а я хочу проверить, как он работает.

— Вместе, — кладу руку ему на шею, застаю врасплох, заставляю склониться. — Вот теперь давай.

Мы ныряем, и мир переворачивается. Из темноты выплывает Годрикова впадина. Листва сверкает после дождя, пахнет полевыми цветами. Должно быть, у Геллерта прекрасная память — или он просто необыкновенно откровенен с самим собой. И — в данный момент — со мной. А через мгновенье я поворачиваю голову и чуть не теряю равновесие. Это не просто воспоминание. Я чувствую то, что когда-то чувствовал Геллерт.

Мы словно делим одну кожу на двоих, я слышу его мысли, и это слишком, всё происходящее кажется чересчур личным, вот только он сжимает мои пальцы, ужасный человек, и тянет вперёд.

Блестящие ботинки ступают по мощёной улочке. Старый дом с грязными окнами кажется неприветливым и почти нежилым, но, судя по размерам огорода, просто жители — неряхи. На верхнем этаже угадывается движение. Батильда всё лопочет и лопочет, старая карга. Впрочем, она полезная карга и прекрасно печёт. Через запотевшее стекло так легко поймать взгляд того, кому, должно быть, тоже дьявольски скучно в этом захолустье.

— Чей это дом?

— Дамблдоров, — Батильда усмехается. — Уверена, ты поладишь с Альбусом.

— Тётушка, от меня можно потерять голову, но я мало преуспел в искусстве заводить друзей.

— Таких, как он, ты ещё не встречал.

В груди вспыхивает — сложно сказать, у кого из нас.

— Не оплошай, Геллерт, — строго произносит Батильда. — Иначе будут последствия.

— Я постараюсь, тётушка.

Воспоминание обрывается, мы выныриваем. У меня кружится голова, Геллерт молчит. Видимо, идея, что привлекла его своей авантюрностью, уже не кажется хорошей.

— Что имела в виду Батильда?

— Это было предостережение. Чтобы я не наделал глупостей, — кривит губы, и мне хочется стереть это выражение с его лица.

— Не наделаешь, — убеждаю его с твёрдостью слепца, уверенного, что мир вокруг прозрачен как слеза. — Я прослежу.

Геллерт смотрит на меня с небывалой мягкостью, приобнимает, чего никогда не делал прежде.

— Мой дорогой, это не в твоих силах. Но спасибо.

Его лицо совсем близко — изученное и незнакомое, юное и серьёзное.

Пропасть сомнений уже разверзлась и будет тянуть к себе. Сколько, интересно, пройдёт дней, прежде чем я безоглядно шагну в черноту.

В этот вечер Аберфорт встречает меня, хмурясь больше обычного.

— Ты не бываешь дома, — рубит он с порога.

— Я присмотрю за Арианой завтра, — это, безусловно, не ответ, но большее, что я могу пообещать. — И послезавтра. Но в пятницу у меня дела.

В пятницу Батильда уезжает в Корнуолл.