Лето семьдесят первого

Ни единой живой души, но на полу что-то явственно поблёскивало, и Генри осторожно направился в ту сторону. Как оказалось, это было кольцо подвального люка, закрытого на пару дополнительных защёлок. Руки дрожали от нервного напряжения, но и с этой преградой Генри успешно справился. Открывшийся его взору провал в полу казался проходом в непроглядную бездну.

— Ремус! — позвал Генри, наклоняясь и вглядываясь в то место, где среди практически сплошной темноты ему почудилось какое-то движение. — Ты тут? Ремус!

Стук собственного сердца заглушал почти все звуки, но ему показалось, что он услышал какой-то шорох.

— Ремус! — вновь позвал он друга, склоняясь ещё ниже. — Это я, Генри. Ремус!

Глаза, уже немного попривыкшие к темноте, различили небольшую тень, метнувшуюся из открытого люка прямо на него. Генри успел рефлекторно прикрыться рукой, и только поэтому клыки нападавшего не сомкнулись на его шее, а лишь ободрали предплечье. Он дёрнулся, от боли и неожиданности теряя самообладание, и неосознанно сделал большой шаг назад, но ожидаемо зацепился за что-то и упал. Зверь тем временем тихо рычал, не сводя чуть светящихся глаз со своей жертвы, и медленно приближался.

— Хорошая собачка, — с трудом выдавил Генри, пытаясь не двигаться. Первый испуг прошёл, и голова начала соображать: он знал, что сторожевых псов обычно тренируют на обездвиживание и задержание нарушителей, а потому постарался замереть. — Ремус! Мистер Лайелл! Миссис Хоуп! Кто-нибудь, помогите, отзовите собаку, я у вас в сарае!

Генри очень надеялся, что его услышат, а иначе придётся сидеть здесь до самого утра, но разведывательная операция в любом случае провалилась, и это было обиднее всего.

— Ремус! — снова позвал он.

Тем временем сторож, про которого незадачливый шпион уже почти позабыл, оказался воспитан совсем не так, как думал Генри, а может и не был воспитан вовсе: он снова прыгнул, но на этот раз успешнее.

Больше Генри не смог издать ни звука, только хрипел, ведь не сильно-то покричишь с разорванным горлом. Он ещё успел почувствовать когти, разрывающие живот, вгрызающиеся в него зубы и подумать, что нормальные собаки так себя не ведут, а ещё — запоздало вспомнить: у Люпинов точно не было домашних животных. Затем мир окончательно погас.

Лайелл Люпин плохо спал этой ночью, собственно, как и в каждое полнолуние с того самого дня, а когда заклинание, наложенное им на дверь сарая, подало сигнал, пару секунд не мог поверить, что это не очередной кошмар.

Когда он ворвался в сарай — было уже поздно. Волчонок с азартом жрал потроха лучшего друга, а Лайелл понял свою самую главную ошибку: он так боялся, что Ремус выберется из своего убежища, наложил кучу заклинаний, препятствующих этому, но не подумал о том, что кого-то может заинтересовать невзрачный заброшенный сарай. Настолько, что этот кто-то проберётся туда среди ночи.

Это был конец, приговор для его сына. Опасное магическое существо, оборотень, познавший вкус крови. Подлежит уничтожению. То, чего они так боялись, всё же случилось, но Лайелл не мог допустить министерского разбирательства — он слишком любил жену и сына. В конце концов, они столько времени скрывали ото всех свою ужасную тайну. Теперь секретов станет два, только и всего, он усовершенствует защиту, подобное больше никогда не повторится, но Ремус и Хоуп не должны ничего знать, это их окончательно сломает. А сейчас нужно было замести следы.

Эпилог

— Ремус, сегодня такая прекрасная погода, а ты сидишь дома, — мама смотрела на него с беспокойством. — Ты уже несколько дней совсем не гуляешь. Вы, что же, поссорились с Генри?

— Скоро начнётся учебный год, — Ремус не решался смотреть ей в глаза, опасаясь, что она поймёт, насколько он расстроен. — Генри вернулся в Лондон, к отцу.

— Ох, милый, не печалься так, — она нежно погладила его по голове. — Я уверена, Генри будет тебе писать, а следующим летом вы снова встретитесь.

— Да, конечно, — голос получился ещё более безрадостным, чем раньше.

— Послушай, я понимаю: домашнее обучение — совсем не школа, но папа научит тебя всему, что знает сам. Ты станешь настоящим волшебником.

Да, мама всегда могла легко понять его настроение. Хотя в этот раз школа волновала Ремуса куда меньше, чем отъезд Генри — они так и не поговорили тогда. После полнолуния он каждый день приходил на их полянку, но друга там не было. Поговорить казалось просто необходимым, и Ремус даже пошёл к Генри домой, где его бабушка сообщила, что внук уехал обратно в город. Он не попрощался, но это легко можно было объяснить тем, что из-за полнолуния Ремус не покидал дом, и Генри не пришёл, обиженный недоверием.

Написать письмо — отличная идея, так будет даже проще попросить прощения и объяснить другу собственное поведение, насколько это вообще возможно, а дальше всё будет зависеть уже от Генри.

— Хоуп, Ремус!