Хранитель

Легче, правда, от этого не становилось: даже самые умелые бойцы рано или поздно гибли под натиском несметного войска Черных.

Когда из дюжины их осталось только семеро, а Джинни лишь по счастливой случайности не получила стрелу в лицо, Рон отдал приказ об отступлении.

— Сколько времени прошло? — прохрипел он, когда за ними закрылись спешно зачарованные двери.

Ноги у Рона уже подкашивались, а рана на правой щеке здорово саднила. Он знал, что через несколько часов она загноится, если не обработать.

Еще он знал, что все кончится раньше, гораздо раньше.

— Два часа, может быть, три, — ответила ему Луна, их последний маг-лекарь, склонившись над умирающим Симусом.

— Мало, — так же хрипло произнес Дин, устало покачав головой.

— Достаточно, — прошептала Джинни, как-то странно сложив руки на животе. — Она успеет, я знаю.

— Сколько времени потребуется Черным, чтобы сломать двери? — спросил Рон у Парвати.

Парвати спешно накладывала на поврежденные руки специальную мазь, чтобы потом замотать относительно чистым тряпьем. За колдовство всегда надо платить, и за возможность управлять огнем она платила бесчисленными ожогами.

— Если у них нет толкового колдуна, то на это уйдет пара часов. Если есть — двадцать или тридцать минут.

— Она успеет, — повторила Джинни, а потом вдруг добавила, глядя куда-то в сторону: — И ты был прав, братец… Ну, тогда, в детстве. Мне стоило стать лучницей, а то и вовсе служанкой.

Рон все понял мгновенно. Отбросив свой меч, он успел поймать ее раньше, чем она осела на пол.

Под ладонями Джинни прятала ужасную рану: чья-то стрела прошла навылет сквозь кожаную броню и тело.

«Как я пропустил это? Почему не заметил? Почему никто не заметил?»

Воспоминания быстро пролетели перед его внутренним взором, с той скоростью, с какой волшебная пыль утекает сквозь пальцы.

Джинни три, и она плакала над мертвым котенком, раздавленным повозкой на большаке.

Джинни шесть, и она впервые взяла копье: именно это оружие подвернулось под руку, когда было необходимо наподдать обидчику.

Джинни двенадцать, и она поцеловала мальчишку-конюха в губы, просто чтобы досадить старшему брату.

Джинни двадцать, и она умерла.

Трупы были повсюду, даже в священном лесу.

— Каждый из них погиб достойно, — тихо сказал Антонин.

— Достойно, — согласно кивнул Рон, стараясь смотреть на небо, на деревья, на что угодно, только не на кровь и остекленевшие глаза мертвецов, — но я бы предпочел, чтобы никто из них не умирал, вне зависимости от убеждений.

От того, что вокруг лежали в основном трупы Черных, легче ему не становилось.

— Ты хотел сказать: «Вне зависимости от того, служили ли они истинному королю или ложному»? — Антонин хмыкнул. Кольчуга его зловеще сверкнула в лучах заходящего солнца.

— Как угодно. Это уже не имеет значения.

Остаток пути шли молча. Да и не о чем им говорить: у них не было ничего общего. Разве только и Рон, и Антонин с одинаковым усердием старались не думать о том, что испытывали их люди перед смертью.

А еще они оба были одинаково преданны своим королям.

Когда Рон воочию увидел огромную ванну, наполненную до краев водой пополам с кровью, а в ней — хладные тела короля и королевы, то понял, что ошибся. Нужно было забыть о чести и верности, нужно было сделать все, чтобы предотвратить неизбежное, а не послушно уйти, подчинившись.

Он подбежал к ванне, мгновенно и внезапно для себя растеряв почти все оставшееся самообладание, упал на колени, схватился дрожащими ладонями за деревянный бортик с удивительной гоблинской резьбой. Ему, впрочем, хватило сил, чтобы не осквернить прикосновением священные теперь тела.

Рон плакал в своей жизни так редко, что для подсчета с лихвой хватило бы пяти пальцев, и никогда не плакал над умершими. Даже над телами матери и Джинни он не проронил и слезинки, а теперь только и успевал, что стирать влагу грязными руками со щек. Более того, если бы можно было выть, Рон бы выл, орал, трясся в неконтролируемой и искренней истерике, как ни одна бабка-плакальщица не могла: это принесло бы облегчения больше, чем любые зелья. Но Рон дал обещание, поэтому пришлось сдержаться.

Ему потребовалась лишь минута слабости, чтобы взять себя в руки.

Он вновь взглянул на тех, кого не смог защитить, иным, трезвым взглядом. И королева, и король выглядели спокойными, счастливыми даже. Рон знал, что они едва ли испытывали боль, умирая — вода была еще горячей, когда окрасилась алым, — и что роскошь свободы вообще и свободы выбора тоже остались при них, но ощущение несправедливости произошедшего никуда не пропадало.

— Мне очень жаль, — в голосе Антонина не было сочувствия, — но тебе известно не хуже моего, что у узурпаторов не бывает легкой жизни и легкой смерти.