Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
Добавить в моё избранное
317 мин, 45 сек 2665
Всё можно пережить, кроме голода, а в последние три года смертей заключенных от естественных причин стало больше. Финансирование урезали и…
А мне насрать на это. Возникает периодически мысль бросить эту работу к чертям, но тогда не смогу добраться до отца. Просто жду удобный момент: когда смогу, сразу вынесу мозги этому ублюдку. Застрелю его в его же огромной ванной или бассейне. А пока нужно подождать.
— Костя, я есть хочу, — тихо говорит Тёмка, и почему-то явно ощущаю его ложь. Интуитивно понимаю: он не хочет есть — ему просто нужно было что-то сказать, чтобы проглотить ком в горле. Он боится и думает, что я хочу свести его с ума. Но всё проще: я лишь хочу сделать из него человека. Человека, который не боится своей тени, который может ответить обидчику, который сумеет постоять за себя. Я хотел сделать это еще тогда, но начал не с того. Не сдержался, сорвался. Может, Артём и остался бы, не сбежал с Кириллом.
Ох уж этот Киря…
Почему бы ему просто не успокоиться: не открыть маленькое кафе на берегу реки, не уехать в Европу?
Но, как я узнал, в Европе он был — мотался несколько лет от Германии до Чехии, объездил самые большие и известные города в поисках Тёмки. А Тёмка в этот момент пытался строить свою жизнь: пошел учиться, нашел работу. Мать Артёма тоже устроилась куда-то — то ли в среднюю школу учителем истории России, то ли в университет. Потом заболела, Артём бросил учебу ради второй работы, но не вытянул и решил вернуться в Россию, чтобы заработать денег в борделе. Какое жалкое, никчемное решение — выбор слабого, но в этом весь Тёма. Затем произошла встреча его и Кирилла. Как благородный рыцарь и, по совместительству, мудак, Киря спустил всё бабло на Тёму, продал квартиру и влез в долги.
Пытаюсь скрыть улыбку, отвернувшись к окну. Надо же быть таким наивным идиотом и решить, что, встретив меня, у него еще будут какие-то шансы.
— А есть попить что-нибудь? — снова спрашивает Артём. Глаза у него на мокром месте, это удивляет. Еще приехать не успели, а он уже.
— Только выпить. Будешь?
— Да.
Даже не спрашивает про напиток, просто кивает и протягивает руку, в которую сую бутылку коньяка. Артём открывает её, делает пару глотков и закашливается, а через пару минут уже улыбается мне. Глаза блестят, румянец на щеках — он пьян. Волосы с лица убираю, завожу их за ухо, и Тёмка смотрит на меня из-под ресниц, смущается. Шрам на щеке у него едва заметен, волосы мягкие, уже не раз успели отрасти с тех времен.
Чувствую, как с каждой минутой он думает о Кирилле всё меньше и меньше, а после пятого глотка готов наброситься на меня. Его тихий голос возбуждает, будоражит сознание: что мы будем вытворять этот месяц, я только могу себе представить. Из кровати он не вылезет совсем. Артём придвигается и, положив хрупкую руку мне на колено, движет её вверх.
— Скоро приедем, — говорю, обрывая его действия. Вот вернемся в лагерь, спрячемся в комнате и тогда…
— Сука! Сука, старая паскуда! Ну какого ху-у-уя?
Закрываю глаза и пытаюсь поверить в то, что моя тачка стоит посреди трассы. И трехсот километров не проехал, как машина сломалась. Но нужно двигаться дальше, да и деньги есть. Пишу на бумажку свой номер телефона, под дворники прикрепляю и, отойдя от машины на несколько метров, голосую.
— Куда тебе, парниша? — мужик лет сорока из окна джипа выглядывает и улыбается противно.
Итак: стоять здесь я могу до бесконечности, но время терять не должен.
— Барнаул для начала сойдет, — говорю и зачем-то пошленько так улыбаюсь.
— Садись, прокачу с ветерком!
Хозяин машины орал долго и бежал за мной, но выдохся метров через пятьдесят, а потом я потерял его из виду.
Четыре часа в дороге, и глаза уже слипаются. Чем ближе я к горам, тем меньше населенных пунктов, людей в них почти нет. Не застал я то время, когда огромная страна была густо заселена. Сейчас романтичные счастливчики нашли для жизни более уютные места обитания, патриоты, глупцы, непонятно на что надеющиеся, остались здесь. Каждый день, месяц, год матери рискуют детьми мужского пола и мужьями. В чем соль — попасть и сдохнуть в лагере может каждый. Вне зависимости от ориентации. Если семь лет назад еще блюлись минимальные правила, то сегодня правительству стало на них наплевать. Если ты красив — тебе не повезло.
Люди не могут уехать из страны, но и оставаться страшно. Многие кончают жизнь самоубийством — в городе Теней заголовки пестрят свежими новостями о попытках суицида и убийствах. Многие едут в город Теней — работать. Выбор невелик: можно попытаться выжить там, либо умереть в лагере. Либо быть истинным гетеросексуалом, но таких, каким бы странным это не казалось, становится всё меньше.
Барнаул — когда-то живописный, сочный город, похож на вымершую деревню. От него пятьдесят километров по дороге вверх, в горы, и я на месте.
А мне насрать на это. Возникает периодически мысль бросить эту работу к чертям, но тогда не смогу добраться до отца. Просто жду удобный момент: когда смогу, сразу вынесу мозги этому ублюдку. Застрелю его в его же огромной ванной или бассейне. А пока нужно подождать.
— Костя, я есть хочу, — тихо говорит Тёмка, и почему-то явно ощущаю его ложь. Интуитивно понимаю: он не хочет есть — ему просто нужно было что-то сказать, чтобы проглотить ком в горле. Он боится и думает, что я хочу свести его с ума. Но всё проще: я лишь хочу сделать из него человека. Человека, который не боится своей тени, который может ответить обидчику, который сумеет постоять за себя. Я хотел сделать это еще тогда, но начал не с того. Не сдержался, сорвался. Может, Артём и остался бы, не сбежал с Кириллом.
Ох уж этот Киря…
Почему бы ему просто не успокоиться: не открыть маленькое кафе на берегу реки, не уехать в Европу?
Но, как я узнал, в Европе он был — мотался несколько лет от Германии до Чехии, объездил самые большие и известные города в поисках Тёмки. А Тёмка в этот момент пытался строить свою жизнь: пошел учиться, нашел работу. Мать Артёма тоже устроилась куда-то — то ли в среднюю школу учителем истории России, то ли в университет. Потом заболела, Артём бросил учебу ради второй работы, но не вытянул и решил вернуться в Россию, чтобы заработать денег в борделе. Какое жалкое, никчемное решение — выбор слабого, но в этом весь Тёма. Затем произошла встреча его и Кирилла. Как благородный рыцарь и, по совместительству, мудак, Киря спустил всё бабло на Тёму, продал квартиру и влез в долги.
Пытаюсь скрыть улыбку, отвернувшись к окну. Надо же быть таким наивным идиотом и решить, что, встретив меня, у него еще будут какие-то шансы.
— А есть попить что-нибудь? — снова спрашивает Артём. Глаза у него на мокром месте, это удивляет. Еще приехать не успели, а он уже.
— Только выпить. Будешь?
— Да.
Даже не спрашивает про напиток, просто кивает и протягивает руку, в которую сую бутылку коньяка. Артём открывает её, делает пару глотков и закашливается, а через пару минут уже улыбается мне. Глаза блестят, румянец на щеках — он пьян. Волосы с лица убираю, завожу их за ухо, и Тёмка смотрит на меня из-под ресниц, смущается. Шрам на щеке у него едва заметен, волосы мягкие, уже не раз успели отрасти с тех времен.
Чувствую, как с каждой минутой он думает о Кирилле всё меньше и меньше, а после пятого глотка готов наброситься на меня. Его тихий голос возбуждает, будоражит сознание: что мы будем вытворять этот месяц, я только могу себе представить. Из кровати он не вылезет совсем. Артём придвигается и, положив хрупкую руку мне на колено, движет её вверх.
— Скоро приедем, — говорю, обрывая его действия. Вот вернемся в лагерь, спрячемся в комнате и тогда…
— Сука! Сука, старая паскуда! Ну какого ху-у-уя?
Закрываю глаза и пытаюсь поверить в то, что моя тачка стоит посреди трассы. И трехсот километров не проехал, как машина сломалась. Но нужно двигаться дальше, да и деньги есть. Пишу на бумажку свой номер телефона, под дворники прикрепляю и, отойдя от машины на несколько метров, голосую.
— Куда тебе, парниша? — мужик лет сорока из окна джипа выглядывает и улыбается противно.
Итак: стоять здесь я могу до бесконечности, но время терять не должен.
— Барнаул для начала сойдет, — говорю и зачем-то пошленько так улыбаюсь.
— Садись, прокачу с ветерком!
Хозяин машины орал долго и бежал за мной, но выдохся метров через пятьдесят, а потом я потерял его из виду.
Четыре часа в дороге, и глаза уже слипаются. Чем ближе я к горам, тем меньше населенных пунктов, людей в них почти нет. Не застал я то время, когда огромная страна была густо заселена. Сейчас романтичные счастливчики нашли для жизни более уютные места обитания, патриоты, глупцы, непонятно на что надеющиеся, остались здесь. Каждый день, месяц, год матери рискуют детьми мужского пола и мужьями. В чем соль — попасть и сдохнуть в лагере может каждый. Вне зависимости от ориентации. Если семь лет назад еще блюлись минимальные правила, то сегодня правительству стало на них наплевать. Если ты красив — тебе не повезло.
Люди не могут уехать из страны, но и оставаться страшно. Многие кончают жизнь самоубийством — в городе Теней заголовки пестрят свежими новостями о попытках суицида и убийствах. Многие едут в город Теней — работать. Выбор невелик: можно попытаться выжить там, либо умереть в лагере. Либо быть истинным гетеросексуалом, но таких, каким бы странным это не казалось, становится всё меньше.
Барнаул — когда-то живописный, сочный город, похож на вымершую деревню. От него пятьдесят километров по дороге вверх, в горы, и я на месте.
Страница 46 из 86
