Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
Добавить в моё избранное
317 мин, 45 сек 2678
Поворачиваюсь резко, и шальная мысль мелькает в голове, словно в лесу, прячась за деревьями, идёт за мной по следу: сейчас — прямо сейчас — свернуть Бесу шею и, схватив Тёмку, бежать отсюда. Он будет любить меня, будет со мной! Он смирится с тем, что Беса не станет, что его не будет больше в этой жизни! Но…
Нет. Конечно, нет. Тёма не смирится. И смирюсь ли я с таким положением вещей? Хочу ли я спасать Артёма, спасаться сам, и не лучше было бы просто сдохнуть в этой камере? Тут есть всё для того, чтобы спокойно отойти в иной мир.
Вспоминаю попытку самоубийства Артёма и только теперь думаю иначе: ничего он не сделал бы с собой — смелости бы не хватило; но если бы я дал его решению толчок — не стал бы заходить в комнату и стоял у двери — что было бы?
Эта мысль занимает меня так сильно, что следующие слова Беса я пропускаю. Думаю о страшных вещах и вижу костино лицо. Он шевелит губами, смотрит на меня — объясняет что-то, а я не слышу, нахожусь словно в мыльном пузыре, тонкая стенка которого не пропускает звуки из внешнего мира. Может, просто я схожу с ума? Я ведь даже не пойму, если крыша поедет: будет ощущение и понимание того, что я лишь изменил своё мнение, а может, и спокойствие — абсолютное умиротворение — не обойдёт меня стороной.
— Ты понял меня? — Бес дотрагивается до моего плеча и слегка потрясывает, видя, что я пребываю в своих мыслях. — Кирилл.
— Я тебя понял, — отвечаю, и плевать, что не услышал его. Главное — услышал себя и определился: я буду здесь до последнего. Насрать на то, что каждый меняет свою судьбу сам — я тоже принял решение. Пусть уничтожу себя, как и Тёмка, но я буду наблюдать это разложение.
— Он мазохист, — говорит Марк Бесу, заглянув на пару секунд в камеру.
С этим не поспоришь: Кирилл похож на загнанную в угол жертву. Однако, в западне он по собственной воле. Никто ж не заставлял его ехать сюда или даже идти вслед за Тёмкой, когда они еще учились в школе. Я помню его тест, помню историю дружбы — зачитал наизусть оба дела. Какая самоотдача, какая любовь. Была только — вот в чем дело. Сейчас это банальный мазохизм, причем никому не нужный.
Марк смотрит на меня и головой качает: вроде как «что вы все делаете, идиоты?»
Свои слова Кириллу я повторять не стану, но для себя решил точно: ни к чему принуждать Артёма я не стану. Пусть решает сам — как, зачем и почему ему жить, авось и придет к чему-то, спустится с небес на землю и снимет свои сломанные розовые очки.
— Я всё, — подытоживает Кирилл. — Больше мне сказать нечего.
Он смотрит на меня так, будто я враг народа, словно во всех своих бедах винит меня. Конечно, больше же некого. Улыбаюсь в ответ, а что — оправдываться? Да это просто смешно. Только вот чем дольше я улыбаюсь, тем тяжелее становится внутри — непривычная тяжесть, будто совесть просыпается. Сперва покалывает, ненавязчиво, но неприятно. Дальше — болезненно ебанёт прямо в сердце, а спустя какое-то время нанесет контрудар — вывернет наизнанку душу и покажет мне себя самого со стороны наблюдателя. Что тогда я скажу своему отражению? Что скажу Артёму, который спланировал будущее, и Кириллу? Почему я думаю о нём?
Просто жалость. Засунуть в задницу те семь лет, которые пролетели незаметно для нас всех — и выйдет, что Кирилл вырос при мне. По двум бумажкам — ими можно подтереться — я знаю его как свои пять пальцев, но выходит, что не знаю совсем. Такой же, как Артём, в некоторой степени, в моём извращенном понимании, он близок мне, и в то же время так далёк.
Голубые глаза как небо яркие, безумные в своей глубине. Продолжаем сидеть рядом, хоть разговор уже закончен. Нужно подняться и уйти, но я не двигаюсь. Движется моя рука, словно отдельная часть тела: провожу пальцами по его вспотевшему лбу, убираю слипшуюся чёлку.
Кирилл даже не дёргается, не моргает. Не дышит. Следит за моим взглядом и чуть прищуривается.
Хватаюсь за последние мгновения — касаюсь пальцами его волос и кожи и убираю руку. Дотрагиваться до него сейчас было каким-то адским святотатством, но с собой бороться я не стал.
Хочется попробовать еще раз, чтобы увидеть реакцию Кирилла, и в следующую секунду я иду за своим желанием: мазнув большим пальцем по щеке, прихватываю подбородок и чуть его приподнимаю. Эмоции Кирилл отлично прячет внутри себя, выдаёт его только взгляд — упрямый и злой. Ненавидит меня. Я его жалею, а он меня ненавидит — от этого абсурда становится так смешно, что я заливаюсь смехом.
Отпускаю его и, поднявшись, гогочу в голос, чувствуя себя при этом полнейшим дураком. Самое смешное, что за последние секунды я испытал такой прилив энергии и сил, которого не испытывал никогда. Сравнить можно разве только что с прыжком в воду со скалы. Адреналин. Всплеск адреналина, невероятная доза, почти смертельная, ни в коей мере не стоящая рядом с обычным плотским желанием…
Придурок.
Нет. Конечно, нет. Тёма не смирится. И смирюсь ли я с таким положением вещей? Хочу ли я спасать Артёма, спасаться сам, и не лучше было бы просто сдохнуть в этой камере? Тут есть всё для того, чтобы спокойно отойти в иной мир.
Вспоминаю попытку самоубийства Артёма и только теперь думаю иначе: ничего он не сделал бы с собой — смелости бы не хватило; но если бы я дал его решению толчок — не стал бы заходить в комнату и стоял у двери — что было бы?
Эта мысль занимает меня так сильно, что следующие слова Беса я пропускаю. Думаю о страшных вещах и вижу костино лицо. Он шевелит губами, смотрит на меня — объясняет что-то, а я не слышу, нахожусь словно в мыльном пузыре, тонкая стенка которого не пропускает звуки из внешнего мира. Может, просто я схожу с ума? Я ведь даже не пойму, если крыша поедет: будет ощущение и понимание того, что я лишь изменил своё мнение, а может, и спокойствие — абсолютное умиротворение — не обойдёт меня стороной.
— Ты понял меня? — Бес дотрагивается до моего плеча и слегка потрясывает, видя, что я пребываю в своих мыслях. — Кирилл.
— Я тебя понял, — отвечаю, и плевать, что не услышал его. Главное — услышал себя и определился: я буду здесь до последнего. Насрать на то, что каждый меняет свою судьбу сам — я тоже принял решение. Пусть уничтожу себя, как и Тёмка, но я буду наблюдать это разложение.
— Он мазохист, — говорит Марк Бесу, заглянув на пару секунд в камеру.
С этим не поспоришь: Кирилл похож на загнанную в угол жертву. Однако, в западне он по собственной воле. Никто ж не заставлял его ехать сюда или даже идти вслед за Тёмкой, когда они еще учились в школе. Я помню его тест, помню историю дружбы — зачитал наизусть оба дела. Какая самоотдача, какая любовь. Была только — вот в чем дело. Сейчас это банальный мазохизм, причем никому не нужный.
Марк смотрит на меня и головой качает: вроде как «что вы все делаете, идиоты?»
Свои слова Кириллу я повторять не стану, но для себя решил точно: ни к чему принуждать Артёма я не стану. Пусть решает сам — как, зачем и почему ему жить, авось и придет к чему-то, спустится с небес на землю и снимет свои сломанные розовые очки.
— Я всё, — подытоживает Кирилл. — Больше мне сказать нечего.
Он смотрит на меня так, будто я враг народа, словно во всех своих бедах винит меня. Конечно, больше же некого. Улыбаюсь в ответ, а что — оправдываться? Да это просто смешно. Только вот чем дольше я улыбаюсь, тем тяжелее становится внутри — непривычная тяжесть, будто совесть просыпается. Сперва покалывает, ненавязчиво, но неприятно. Дальше — болезненно ебанёт прямо в сердце, а спустя какое-то время нанесет контрудар — вывернет наизнанку душу и покажет мне себя самого со стороны наблюдателя. Что тогда я скажу своему отражению? Что скажу Артёму, который спланировал будущее, и Кириллу? Почему я думаю о нём?
Просто жалость. Засунуть в задницу те семь лет, которые пролетели незаметно для нас всех — и выйдет, что Кирилл вырос при мне. По двум бумажкам — ими можно подтереться — я знаю его как свои пять пальцев, но выходит, что не знаю совсем. Такой же, как Артём, в некоторой степени, в моём извращенном понимании, он близок мне, и в то же время так далёк.
Голубые глаза как небо яркие, безумные в своей глубине. Продолжаем сидеть рядом, хоть разговор уже закончен. Нужно подняться и уйти, но я не двигаюсь. Движется моя рука, словно отдельная часть тела: провожу пальцами по его вспотевшему лбу, убираю слипшуюся чёлку.
Кирилл даже не дёргается, не моргает. Не дышит. Следит за моим взглядом и чуть прищуривается.
Хватаюсь за последние мгновения — касаюсь пальцами его волос и кожи и убираю руку. Дотрагиваться до него сейчас было каким-то адским святотатством, но с собой бороться я не стал.
Хочется попробовать еще раз, чтобы увидеть реакцию Кирилла, и в следующую секунду я иду за своим желанием: мазнув большим пальцем по щеке, прихватываю подбородок и чуть его приподнимаю. Эмоции Кирилл отлично прячет внутри себя, выдаёт его только взгляд — упрямый и злой. Ненавидит меня. Я его жалею, а он меня ненавидит — от этого абсурда становится так смешно, что я заливаюсь смехом.
Отпускаю его и, поднявшись, гогочу в голос, чувствуя себя при этом полнейшим дураком. Самое смешное, что за последние секунды я испытал такой прилив энергии и сил, которого не испытывал никогда. Сравнить можно разве только что с прыжком в воду со скалы. Адреналин. Всплеск адреналина, невероятная доза, почти смертельная, ни в коей мере не стоящая рядом с обычным плотским желанием…
Придурок.
Страница 59 из 86
