Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
Добавить в моё избранное
317 мин, 45 сек 2690
— Машина спрятана у леса, километрах в десяти, наверно, так что…
Ясно: он решил сбежать. Ни тебе последнего разговора, ни тебе взбучки напоследок. Просто уйти, не попрощавшись, и попытаться жить дальше. В принципе, понять Кирилла можно, только почему мне кажется, что поговорить — в последний раз — им всё же стоит?
— Как хочешь, — пожимаю плечами. Накачаю его сейчас просто, а потом запру в спальне вместе с Артёмом. Осталось позвонить Марку, попросить его приехать: будет разнимать их, если соберутся подраться. А захотят сбежать через балкон — я даже не могу сдержать улыбку — на здоровье.
— А тебе, значит, выпить не с кем, так? Тёмка как собеседник чем не угодил? — спрашивает он и ноги вытягивает чуть в сторону, чтобы не коснуться моих ног. Держит дистанцию, и меня это забавляет.
Странно, но в такой ситуации я должен бы заморочиться или почувствовать хотя бы минимальный укол совести: я заигрываю с Кириллом, улыбаюсь ему, и, уверен, он понимает мой взгляд. Но нет — совесть спит. Внутри меня — лишь желание усугубить происходящее, усложнить всё до предела.
Сажусь напротив, к стене прислоняюсь. Заливаюсь коньяком, обжигающее ощущение в горле мне нравится. Сейчас оно мне нравится, да. Кирилл смотрит, не поворачивая головы; взгляд исподлобья, интерес в нём. Я нравлюсь ему — в сексуальном плане и как человек тоже. Иначе бы он не стал трахаться во второй раз, не спрашивал бы об Артёме, чтобы разглядеть мою реакцию. Кирилл держит своё любопытство внутри, но оно сочится из него, сквозь каждую клетку тела проникает. Ему хочется узнать, что я чувствую — по своим личным мотивам. Он хочет переспать со мной? А что, если я предложу? В последний раз — чтобы запомнить друг друга. Переспать — на всякий случай. Никто не знает, как жизнь закрутится дальше, что будет в будущем.
Или метку?… Поставить метку на плече у Кирилла. Вырезать и выжечь, как у Артёма, но…
Кирилл привстаёт и тянет руку за бутылкой. Обхватывает пальцами горлышко и, глядя на меня, подносит бутылку ко рту. Пьёт жадно — желает забыться, закопать в ворохе грязи и внутренних страхов, комплексов свои настоящие эмоции. Почему я так пристально пытаюсь разглядеть, что у него внутри? Желание быть таким же простым человеком, как он, — это ответ на мой вопрос?
— Бес?
— Костя.
— Костя, — ухмылка и секундное презрение в глазах. Огонь, пламя ненависти, разгоревшееся и прогоревшее. Издевательства и насилие. Убийство тёмкиного отца, убийство Рыжего и всех его друзей; я наплевал на всё это. Просрал свою жизнь, себя. Я всё потерял и в поисках доказательств своей нужности цепляюсь за последнюю соломинку — искреннее отношение совершенно чужого мне человека. Я не хотел быть таким, как отец, но стал. Даже ведь не обвинить его — я всё сделал сам…
Кирилл вновь облизывает губы, ставит бутылку на пол и садится на колени, подогнув под себя ноги. Он — сильный, готовый справится с любой опасностью, бесстрашный и справедливый человек. Страсть, с которой он борется сам с собой, даёт право восхищаться им.
— Что он сделал тебе? — шепчет Кирилл и, закусив губу, сдерживая гнев, смотрит в глаза. — Что… он сделал тебе? Твой отец… — Кирилл придвигается ближе, но держится на относительно безопасном расстоянии, а я готов разбить ему морду.
— Закрой свой рот, пока я не захлопнул его навечно.
— Что он сделал тебе? Что?
Сидит, широко распахнув глаза, в которых сияет ужас, и в какой-то момент открывает рот, чтобы добить меня своей проницательностью, но молчит. Даже замолкает и глубоко, испуганно втягивает в себя воздух и едва заметно мотает головой.
— Тогда ты… ты просто чудовище, — выдыхает Кирилл. Губы его дрожат, руки трясутся — или это у меня мандраж? Хочется провалиться на месте, но даже не пытаюсь уйти. Продолжаю сидеть на месте и смотреть на Кирилла. Мне ничего не страшно в этой жизни — терять-то нечего.
— Именно, — говорю спокойно. Странно, но я не злюсь. Блядь, как это всё странно. — Я — чудовище. Я был им и останусь таким.
— Слабак, — выплёвывает он, усмехается горько. — Грёбанный слабак. Ничтожество. Я хотел убить тебя, но теперь понимаю: ты этого не достоин.
Слушаю, не прерывая, а Кирилл продолжает выплёскивать всё, что накопилось. Огромный сборник негативных эмоций, желчи. Слова его окутывают, угнетают, и я сижу словно в тумане. На полу в тёмной комнате, пьяный, опустивший руки — в прямом и переносном смыслах.
— Лучше бы тебя убили! — срывается он на крик и встаёт. Ходит по комнате, расплёскивая коньяк. В воздухе стоит коньячный запах, смешивается с отчаянием и неразвитыми чувствами во мне. — Лучше бы ты умер! Лучше бы он сразу убил тебя, чем так! — Кирилл замолкает, подходит ко мне и садится на корточки. — Ты слышишь, что я говорю тебе?
— Да пошел ты. Пошли вы все. Забирай Артёма и уёбывайте на хуй отсюда.
— Я еще не всё сказал…
— Ты дохуя сказал!
Ясно: он решил сбежать. Ни тебе последнего разговора, ни тебе взбучки напоследок. Просто уйти, не попрощавшись, и попытаться жить дальше. В принципе, понять Кирилла можно, только почему мне кажется, что поговорить — в последний раз — им всё же стоит?
— Как хочешь, — пожимаю плечами. Накачаю его сейчас просто, а потом запру в спальне вместе с Артёмом. Осталось позвонить Марку, попросить его приехать: будет разнимать их, если соберутся подраться. А захотят сбежать через балкон — я даже не могу сдержать улыбку — на здоровье.
— А тебе, значит, выпить не с кем, так? Тёмка как собеседник чем не угодил? — спрашивает он и ноги вытягивает чуть в сторону, чтобы не коснуться моих ног. Держит дистанцию, и меня это забавляет.
Странно, но в такой ситуации я должен бы заморочиться или почувствовать хотя бы минимальный укол совести: я заигрываю с Кириллом, улыбаюсь ему, и, уверен, он понимает мой взгляд. Но нет — совесть спит. Внутри меня — лишь желание усугубить происходящее, усложнить всё до предела.
Сажусь напротив, к стене прислоняюсь. Заливаюсь коньяком, обжигающее ощущение в горле мне нравится. Сейчас оно мне нравится, да. Кирилл смотрит, не поворачивая головы; взгляд исподлобья, интерес в нём. Я нравлюсь ему — в сексуальном плане и как человек тоже. Иначе бы он не стал трахаться во второй раз, не спрашивал бы об Артёме, чтобы разглядеть мою реакцию. Кирилл держит своё любопытство внутри, но оно сочится из него, сквозь каждую клетку тела проникает. Ему хочется узнать, что я чувствую — по своим личным мотивам. Он хочет переспать со мной? А что, если я предложу? В последний раз — чтобы запомнить друг друга. Переспать — на всякий случай. Никто не знает, как жизнь закрутится дальше, что будет в будущем.
Или метку?… Поставить метку на плече у Кирилла. Вырезать и выжечь, как у Артёма, но…
Кирилл привстаёт и тянет руку за бутылкой. Обхватывает пальцами горлышко и, глядя на меня, подносит бутылку ко рту. Пьёт жадно — желает забыться, закопать в ворохе грязи и внутренних страхов, комплексов свои настоящие эмоции. Почему я так пристально пытаюсь разглядеть, что у него внутри? Желание быть таким же простым человеком, как он, — это ответ на мой вопрос?
— Бес?
— Костя.
— Костя, — ухмылка и секундное презрение в глазах. Огонь, пламя ненависти, разгоревшееся и прогоревшее. Издевательства и насилие. Убийство тёмкиного отца, убийство Рыжего и всех его друзей; я наплевал на всё это. Просрал свою жизнь, себя. Я всё потерял и в поисках доказательств своей нужности цепляюсь за последнюю соломинку — искреннее отношение совершенно чужого мне человека. Я не хотел быть таким, как отец, но стал. Даже ведь не обвинить его — я всё сделал сам…
Кирилл вновь облизывает губы, ставит бутылку на пол и садится на колени, подогнув под себя ноги. Он — сильный, готовый справится с любой опасностью, бесстрашный и справедливый человек. Страсть, с которой он борется сам с собой, даёт право восхищаться им.
— Что он сделал тебе? — шепчет Кирилл и, закусив губу, сдерживая гнев, смотрит в глаза. — Что… он сделал тебе? Твой отец… — Кирилл придвигается ближе, но держится на относительно безопасном расстоянии, а я готов разбить ему морду.
— Закрой свой рот, пока я не захлопнул его навечно.
— Что он сделал тебе? Что?
Сидит, широко распахнув глаза, в которых сияет ужас, и в какой-то момент открывает рот, чтобы добить меня своей проницательностью, но молчит. Даже замолкает и глубоко, испуганно втягивает в себя воздух и едва заметно мотает головой.
— Тогда ты… ты просто чудовище, — выдыхает Кирилл. Губы его дрожат, руки трясутся — или это у меня мандраж? Хочется провалиться на месте, но даже не пытаюсь уйти. Продолжаю сидеть на месте и смотреть на Кирилла. Мне ничего не страшно в этой жизни — терять-то нечего.
— Именно, — говорю спокойно. Странно, но я не злюсь. Блядь, как это всё странно. — Я — чудовище. Я был им и останусь таким.
— Слабак, — выплёвывает он, усмехается горько. — Грёбанный слабак. Ничтожество. Я хотел убить тебя, но теперь понимаю: ты этого не достоин.
Слушаю, не прерывая, а Кирилл продолжает выплёскивать всё, что накопилось. Огромный сборник негативных эмоций, желчи. Слова его окутывают, угнетают, и я сижу словно в тумане. На полу в тёмной комнате, пьяный, опустивший руки — в прямом и переносном смыслах.
— Лучше бы тебя убили! — срывается он на крик и встаёт. Ходит по комнате, расплёскивая коньяк. В воздухе стоит коньячный запах, смешивается с отчаянием и неразвитыми чувствами во мне. — Лучше бы ты умер! Лучше бы он сразу убил тебя, чем так! — Кирилл замолкает, подходит ко мне и садится на корточки. — Ты слышишь, что я говорю тебе?
— Да пошел ты. Пошли вы все. Забирай Артёма и уёбывайте на хуй отсюда.
— Я еще не всё сказал…
— Ты дохуя сказал!
Страница 69 из 86
