Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
Добавить в моё избранное
317 мин, 45 сек 2691
— взрываюсь мгновенно. Кем он себя вообразил, раз решил читать мне мораль?! Хватаю за горло и поднимаюсь, держа Кирилла перед собой. К стене разворачиваю, прижимаю, готовый удавить. — Ты, малолетняя сука, такая же шлюха, как твой Артём. Вас нагнуть обоих и выебать ничего не стоит. Вы — мелкие черви, которых раздавить — только ботинки испачкать…
— Так раздави, давай! — хрипит он и не делает ничего, чтобы остановить меня. Ни единого сраного движения, словно сдаётся.
Хватку ослабляю, и в глазах Кирилла — сожаление. Нужно было задушить его, тогда он бы радовался?
Руками хватается за моё запястье и держит сам.
— Быстро же ты передумал, — говорит еле слышно, дышит часто. Кашель у него не до конца прошел, в груди хрипит, я даже слышу. — Быстро же ты решения свои меняешь. Непостоянная мерзкая блядь. Такая же шлюха, как и мы с Тёмой, только моральная.
— Ты нарываешься, Кирилл…
В другой ситуации я бы убил его и глазом не моргнул. Сейчас — не могу. Что-то произошло, незаметное, неосязаемое, но существенное. Как ядерный взрыв, повлекший за собой волну. Выстрел из пистолета с глушителем на максимальное расстояние. И только теперь, в этот момент, я получаю пулю в лоб.
С новой силой вдавливаю Кирилла в стену, другой рукой тянусь к ширинке на его штанах. Хочу, но желание другое — не просто животное, не любительская потребность удовлетворить себя.
Я хочу его. Я. Хочу. Его.
— Хочу… — шиплю, рычу, желая заорать на него.
— И я тебя… — высвобождает свою шею, пару мгновений стоит передо мной и говорит открыто, не сдерживаясь, но испытывая чувство вины. — Я хочу тебя.
Он серьезен, подавлен. Если бы мог, если бы был слабым — он убил бы себя за это желание; во мне его чувства вызывают двойственные эмоции…
Я как будто делюсь надвое, а после множусь, и сотни частей моего тела, крупицы моих душ обретают очертания, становятся плотными, осязаемыми; они наливаются красками и, собираясь воедино, становятся мной. Новым мной. Еще одним мной, но другим — способным понять, признать и поверить.
Как мы с ним далеки друг от друга, блядь, как же далеки…
Если бы здесь были окна, они бы запотели. Балконная дверь тоже, и зеркала. Все стеклянные большие поверхности вспотели бы вместе с нами…
Хочу сказать ему, чтобы даже не думал, не придумывал ничего, но Кирилл и не думает. Он отключил свой мозг. Сейчас он просто тело — одна большая клетка, обжигающая, эмоциональная, жаркая. Он не стесняется, не скован страхом или чем-то другим; он движется вместе со мной, медленно, не думая ни о чем. Смотрит в глаза, чуть приоткрывает рот, чтобы дышать пересохшим горлом; одной рукой обнимает затылок, второй — смазывает пот со лба — со своего, с моего, — проводит пальцами по моей щеке…
Блядь, что ты делаешь? Это уже слишком…
Осторожно прикрываю за собой дверь. В коридоре ждёт Марк. При нём пистолет и дубинка за поясом.
— Марк…
Единственный верный мне человек. Он ободряюще улыбается и кивает в ожидании указаний.
— Я уезжаю. Как он проснётся, в спальню его, к Артёму. И держи до тех пор, пока не захотят уехать. Или пока не вернусь я…
Еще пару минут я объясняю, что делать, на что стоит обратить в лагере особо пристальное внимание, а потом ухожу. Моя сбивчивая речь, расшатанное сознание Марка совсем не пугают, не удивляют. Он всё понимает.
Пересекаю небольшое поле до автостоянки и сажусь за руль. Давно я не сидел за рулём, очень давно. Завожу мотор, через несколько секунд выезжаю за ворота.
Что я упустил в этой жизни? Наверно, всё. Но один момент исправить могу — убить чудовище, породившее меня на свет…
Смотрит, как на врага, а из меня продолжает выплёскиваться грязь. Ничтожное чмо, да как он может теперь вот так, ничего не предпринимая?! Взбодрись, блядь! Что сделать, чтобы привести его в чувство, скинуть эту маску безразличия, ведь Бес держится даже после упоминаний об отце. Но теперь-то я могу сказать точно: этот старый пидорас, седой ублюдочный козёл, он что-то сделал с ним. Не знаю что, не хочу даже представлять, — однако это было, сомнений нет.
— Думаешь, тебя кто-то пожалеет? Считаешь, я или Тёмка сжалимся над тобой, пожалеем и приголубим, суку такую? — так и чувствую, что в любой момент мне прилетит в челюсть его кулак, но Бес лишь смотрит исподлобья — ломает себя или проверяет на прочность? А я продолжаю злить его — пусть лучше злится, чем так.
— Так раздави, давай! — хрипит он и не делает ничего, чтобы остановить меня. Ни единого сраного движения, словно сдаётся.
Хватку ослабляю, и в глазах Кирилла — сожаление. Нужно было задушить его, тогда он бы радовался?
Руками хватается за моё запястье и держит сам.
— Быстро же ты передумал, — говорит еле слышно, дышит часто. Кашель у него не до конца прошел, в груди хрипит, я даже слышу. — Быстро же ты решения свои меняешь. Непостоянная мерзкая блядь. Такая же шлюха, как и мы с Тёмой, только моральная.
— Ты нарываешься, Кирилл…
В другой ситуации я бы убил его и глазом не моргнул. Сейчас — не могу. Что-то произошло, незаметное, неосязаемое, но существенное. Как ядерный взрыв, повлекший за собой волну. Выстрел из пистолета с глушителем на максимальное расстояние. И только теперь, в этот момент, я получаю пулю в лоб.
С новой силой вдавливаю Кирилла в стену, другой рукой тянусь к ширинке на его штанах. Хочу, но желание другое — не просто животное, не любительская потребность удовлетворить себя.
Я хочу его. Я. Хочу. Его.
— Хочу… — шиплю, рычу, желая заорать на него.
— И я тебя… — высвобождает свою шею, пару мгновений стоит передо мной и говорит открыто, не сдерживаясь, но испытывая чувство вины. — Я хочу тебя.
Он серьезен, подавлен. Если бы мог, если бы был слабым — он убил бы себя за это желание; во мне его чувства вызывают двойственные эмоции…
Я как будто делюсь надвое, а после множусь, и сотни частей моего тела, крупицы моих душ обретают очертания, становятся плотными, осязаемыми; они наливаются красками и, собираясь воедино, становятся мной. Новым мной. Еще одним мной, но другим — способным понять, признать и поверить.
Как мы с ним далеки друг от друга, блядь, как же далеки…
Если бы здесь были окна, они бы запотели. Балконная дверь тоже, и зеркала. Все стеклянные большие поверхности вспотели бы вместе с нами…
Хочу сказать ему, чтобы даже не думал, не придумывал ничего, но Кирилл и не думает. Он отключил свой мозг. Сейчас он просто тело — одна большая клетка, обжигающая, эмоциональная, жаркая. Он не стесняется, не скован страхом или чем-то другим; он движется вместе со мной, медленно, не думая ни о чем. Смотрит в глаза, чуть приоткрывает рот, чтобы дышать пересохшим горлом; одной рукой обнимает затылок, второй — смазывает пот со лба — со своего, с моего, — проводит пальцами по моей щеке…
Блядь, что ты делаешь? Это уже слишком…
Осторожно прикрываю за собой дверь. В коридоре ждёт Марк. При нём пистолет и дубинка за поясом.
— Марк…
Единственный верный мне человек. Он ободряюще улыбается и кивает в ожидании указаний.
— Я уезжаю. Как он проснётся, в спальню его, к Артёму. И держи до тех пор, пока не захотят уехать. Или пока не вернусь я…
Еще пару минут я объясняю, что делать, на что стоит обратить в лагере особо пристальное внимание, а потом ухожу. Моя сбивчивая речь, расшатанное сознание Марка совсем не пугают, не удивляют. Он всё понимает.
Пересекаю небольшое поле до автостоянки и сажусь за руль. Давно я не сидел за рулём, очень давно. Завожу мотор, через несколько секунд выезжаю за ворота.
Что я упустил в этой жизни? Наверно, всё. Но один момент исправить могу — убить чудовище, породившее меня на свет…
Глава 10
Я пьян, расстроен и разочарован в Нём. Смотрю и вижу слабого, безвольного человека, даже не пытающегося оправдать себя и свои действия, не думающего о том, что будет дальше. Бес — огромный, сильный физически и безумно красивый, как бы мне не хотелось признавать это, — сидит, прислонившись к стене и сложив руки на коленях. Рядом — почти пустая бутылка коньяка. Мы пьяны оба, и я понимаю: он сам почти никогда не пьёт. Обычно он не пьёт.Смотрит, как на врага, а из меня продолжает выплёскиваться грязь. Ничтожное чмо, да как он может теперь вот так, ничего не предпринимая?! Взбодрись, блядь! Что сделать, чтобы привести его в чувство, скинуть эту маску безразличия, ведь Бес держится даже после упоминаний об отце. Но теперь-то я могу сказать точно: этот старый пидорас, седой ублюдочный козёл, он что-то сделал с ним. Не знаю что, не хочу даже представлять, — однако это было, сомнений нет.
— Думаешь, тебя кто-то пожалеет? Считаешь, я или Тёмка сжалимся над тобой, пожалеем и приголубим, суку такую? — так и чувствую, что в любой момент мне прилетит в челюсть его кулак, но Бес лишь смотрит исподлобья — ломает себя или проверяет на прочность? А я продолжаю злить его — пусть лучше злится, чем так.
Страница 70 из 86
