Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Графиня Корделия замечает, что ее муж и его секретарь неравнодушны друг к другу, но и у секретаря есть своя тайна, которую он поклялся скрывать… Однако она — бетанка, и ее отношение к обязательной моногамности брака далеко от традиционного, поэтому она пытается взять ситуацию в свои руки.
Добавить в моё избранное
135 мин, 2 сек 1157
Наверное, он был опубликовал за несколько недель, а то и месяцев до того, но Ленгтон только сейчас получил возможность рассказать о нем нам обоим одновременно. Той ночью мы были очень счастливы, выпили всю бутылку, и…
Все произошло глупо и неуклюже, и у всех троих назавтра обнаружились синяки в самых неожиданных местах, но Аркадий был счастлив даже этому. Синяки — это напоминание о том, что было. А это была хорошая ночь.
— После этого все стало по-другому? — голос графини был мягок, и она не ждала какого-то определенного ответа.
Аркадий пожал плечами.
— Не совсем. Мы с Калласом по-прежнему сильней хотели Ленгтона, чем друг друга, и, разумеется, продолжали все держать в тайне. Мы никогда не заговаривали друг с другом там, где нас мог кто-либо увидеть: какие могли быть дела у меня с техник-сержантом из греков, или у коммандера — с младшим офицером или вообще унтером? А время наедине мы не тратили на болтовню. Эдикт ничего не изменил. То есть я хочу сказать, — Аркадий кинул на графиню быстрый взгляд, чтобы убедиться, что она понимает его верно, — конечно, мы все благодарны за него императору. И я тоже. Но не все решает закон; важно, что в целом думают люди, особенно на корабле, где друг от друга никуда не деться, и…
«И где от того, кем люди тебя считают, могут зависеть усилия, которые они приложат к спасению твоей жизни».
Аркадий отступил на безопасную почву.
— После этого отпуска на Комарре у нас возникло чувство, что об эдикте слышал каждый. По большей части народ шутил на эту тему, и мы вместе с ними. А еще говорили, что это вы его написали… — добавил Аркадий. Он сам в это не верил. Если бы верил, то, может, не так сильно испугался бы графиню. Но, значит, дело было не в законе.
Она криво улыбнулась.
— Вообще-то не я. Мы с Грегором говорили о том, насколько это важно, и я внесла несколько предложений, но сам текст и формулировки — полностью его.
«Грегор», сказала она ласково и небрежно. Ладно. Аркадий снова поднял глаза.
— Говорили, это все потому, что вы бетанка. А кое-кто болтал, что вы протолкнули эдикт, чтобы прикрыть своего мужа, потому что он…
Осознание того, что сказанное про Форкосигана — правда, не дало ему договорить предложение до конца. Аркадий беспомощно поглядел на графиню.
— Что ж, — ответила та мягко, — мы оба знаем, что ему этот эдикт помог даже меньше, чем тебе, так? Даже когда закон был в силе, для моего мужа представлял опасность отнюдь не судебный иск.
Аркадий кивнул. Форкосиган мог бы отправиться в ссылку или совершить самоубийство, чтобы не запятнать свою честь, но перед судом он не предстал бы никогда. Но не это заставило Аркадия онеметь.
Он сделал еще одну попытку:
— Всю эту клевету на него повторяли именно те, кому эдикт был больше всего ненавистен. Только теперь я не знаю, не было ли…
— То, что произносится в качестве клеветы, ею, как правило, и является, — ответила графиня. — Если даже сами факты соответствуют истине, в качестве подтекста там лежат инсинуации — а они, конечно же, ложны. Но мало кто из клевещущих на Эйрела заботится об этой самой точности фактов. В нем нет склонности к садизму, если ты об этом беспокоишься.
— О, — поправил Аркадий, не понимая до конца, что за странную эмоцию испытал при ее словах — то ли облегчение, то ли разочарование. — Садисты по большей части не такие ужасные люди, правда, мэм. Те, с которыми я был знаком, всегда помнили про стоп-слово и прекрасно умели оказывать первую помощь.
Долгая, безмолвная пауза. Когда он снова посмотрел на графиню, на ее лице снова была эта непонятная нежность. Однако она напомнила:
— Ты рассказывал мне о корабельной службе, Ленгтоне и Калласе.
Аркадий кивнул. Ничего не поделаешь.
— Несчастный случай произошел почти через год после той увольнительной. Вы ведь про него в курсе, мэм?
— Я читала официальные рапорты, которые прилагались к твоей рекомендации.
Аркадий кивнул. Тогда объяснить будет проще.
— Когда вы должны знать, что сержант Каллас был одним из погибших. Я был в соседнем отсеке с тем, в котором случился первый взрыв, когда и образовалась микротрещина. По правилам меня не должны были привлекать к спасательным работам, но там был Каллас, и я не мог… не мог его подвести. Как бы я потом посмотрел в глаза Ленгтону? Я приказал своим людям эвакуироваться, а сам бросился туда на помощь. Каллас и лейтенант Форверск помогали мне перевязывать пострадавших, но тут обшивку разорвало, а Каллас просто не успел надеть свой скафандр. Я спасся. А он нет. Ленгтон вызывался дежурить у моей койки, когда я пришел в себя, и вот так я узнал…
Несколько мгновений Аркадий не сводил глаз с окна. Он пытался не пустить к себе воспоминания о том, как очнулся в незнакомом месте, а возле него стоял Ленгтон, и сразу стало понятно, что новости будут скверными.
Все произошло глупо и неуклюже, и у всех троих назавтра обнаружились синяки в самых неожиданных местах, но Аркадий был счастлив даже этому. Синяки — это напоминание о том, что было. А это была хорошая ночь.
— После этого все стало по-другому? — голос графини был мягок, и она не ждала какого-то определенного ответа.
Аркадий пожал плечами.
— Не совсем. Мы с Калласом по-прежнему сильней хотели Ленгтона, чем друг друга, и, разумеется, продолжали все держать в тайне. Мы никогда не заговаривали друг с другом там, где нас мог кто-либо увидеть: какие могли быть дела у меня с техник-сержантом из греков, или у коммандера — с младшим офицером или вообще унтером? А время наедине мы не тратили на болтовню. Эдикт ничего не изменил. То есть я хочу сказать, — Аркадий кинул на графиню быстрый взгляд, чтобы убедиться, что она понимает его верно, — конечно, мы все благодарны за него императору. И я тоже. Но не все решает закон; важно, что в целом думают люди, особенно на корабле, где друг от друга никуда не деться, и…
«И где от того, кем люди тебя считают, могут зависеть усилия, которые они приложат к спасению твоей жизни».
Аркадий отступил на безопасную почву.
— После этого отпуска на Комарре у нас возникло чувство, что об эдикте слышал каждый. По большей части народ шутил на эту тему, и мы вместе с ними. А еще говорили, что это вы его написали… — добавил Аркадий. Он сам в это не верил. Если бы верил, то, может, не так сильно испугался бы графиню. Но, значит, дело было не в законе.
Она криво улыбнулась.
— Вообще-то не я. Мы с Грегором говорили о том, насколько это важно, и я внесла несколько предложений, но сам текст и формулировки — полностью его.
«Грегор», сказала она ласково и небрежно. Ладно. Аркадий снова поднял глаза.
— Говорили, это все потому, что вы бетанка. А кое-кто болтал, что вы протолкнули эдикт, чтобы прикрыть своего мужа, потому что он…
Осознание того, что сказанное про Форкосигана — правда, не дало ему договорить предложение до конца. Аркадий беспомощно поглядел на графиню.
— Что ж, — ответила та мягко, — мы оба знаем, что ему этот эдикт помог даже меньше, чем тебе, так? Даже когда закон был в силе, для моего мужа представлял опасность отнюдь не судебный иск.
Аркадий кивнул. Форкосиган мог бы отправиться в ссылку или совершить самоубийство, чтобы не запятнать свою честь, но перед судом он не предстал бы никогда. Но не это заставило Аркадия онеметь.
Он сделал еще одну попытку:
— Всю эту клевету на него повторяли именно те, кому эдикт был больше всего ненавистен. Только теперь я не знаю, не было ли…
— То, что произносится в качестве клеветы, ею, как правило, и является, — ответила графиня. — Если даже сами факты соответствуют истине, в качестве подтекста там лежат инсинуации — а они, конечно же, ложны. Но мало кто из клевещущих на Эйрела заботится об этой самой точности фактов. В нем нет склонности к садизму, если ты об этом беспокоишься.
— О, — поправил Аркадий, не понимая до конца, что за странную эмоцию испытал при ее словах — то ли облегчение, то ли разочарование. — Садисты по большей части не такие ужасные люди, правда, мэм. Те, с которыми я был знаком, всегда помнили про стоп-слово и прекрасно умели оказывать первую помощь.
Долгая, безмолвная пауза. Когда он снова посмотрел на графиню, на ее лице снова была эта непонятная нежность. Однако она напомнила:
— Ты рассказывал мне о корабельной службе, Ленгтоне и Калласе.
Аркадий кивнул. Ничего не поделаешь.
— Несчастный случай произошел почти через год после той увольнительной. Вы ведь про него в курсе, мэм?
— Я читала официальные рапорты, которые прилагались к твоей рекомендации.
Аркадий кивнул. Тогда объяснить будет проще.
— Когда вы должны знать, что сержант Каллас был одним из погибших. Я был в соседнем отсеке с тем, в котором случился первый взрыв, когда и образовалась микротрещина. По правилам меня не должны были привлекать к спасательным работам, но там был Каллас, и я не мог… не мог его подвести. Как бы я потом посмотрел в глаза Ленгтону? Я приказал своим людям эвакуироваться, а сам бросился туда на помощь. Каллас и лейтенант Форверск помогали мне перевязывать пострадавших, но тут обшивку разорвало, а Каллас просто не успел надеть свой скафандр. Я спасся. А он нет. Ленгтон вызывался дежурить у моей койки, когда я пришел в себя, и вот так я узнал…
Несколько мгновений Аркадий не сводил глаз с окна. Он пытался не пустить к себе воспоминания о том, как очнулся в незнакомом месте, а возле него стоял Ленгтон, и сразу стало понятно, что новости будут скверными.
Страница 27 из 37
