Фандом: Гарри Поттер. Будто завороженная, Гермиона глядела, как легко и плавно двигается Малфой, приближаясь к ней ближе и ближе. Накал языческого праздника достиг апогея: музыка, блики костров, ритуальные угощения, напитки — все вместе это опьяняло и наполняло всех почти животным безумием. А Люциус, больше не обращая внимания ни на кого из присутствующих, уже откровенно не отрывал вожделеющего взгляда от ее хрупкой точеной фигурки, так призывно просвечивающей сквозь зеленое одеяние Предвечной богини. Только что он дал понять практически всей магической Британии, что выбор сделан! Охота началась…
Добавить в моё избранное
31 мин, 6 сек 553
— Глупенькая… Мне нельзя причинить вред здесь, на моей земле… Магия мэнора, — голос Малфоя слегка смягчился, — настолько древняя и сильная магия, о которой ты пока и понятия не имеешь… Она защищает тех, кто принадлежит Роду, и неважно, хотят они этого или не хотят, просят или нет… — Он снова усмехнулся. — Уж если «Круцио» Темного Лорда мне были не так страшны здесь, как всем остальным, то… что мне с твоего детского«Инкарцеро»? Опусти палочку!
— Уходи! Уходи, иначе я…
— Что, ты? — глухо и чувственно спросил Малфой, сделав шаг. Потом еще один. И еще… Он приближался, а Гермиона снова ощущая себя кроликом, загипнотизированным удавом, не двигаясь, смотрела ему в глаза, краем сознания удивляясь, что он не пытается использовать собственную магию.
— Что, ты? — спросил он еще раз, подойдя почти вплотную и упершись грудью в кончик ее волшебной палочки.
— Я… я не знаю… ничего не знаю… — по лицу Гермионы струились слезы.
Привлекая ее к себе, Люциус забрал палочку и отбросил ее в сторону.
— Все будет хорошо, малышка… — хрипло прошептал он, целуя ее в макушку. — Просто верь мне. Все будет хорошо.
— Это… неправильно… — продолжая всхлипывать, прошептала Гермиона.
— Пройдет время, и ты поймешь, что это — самое правильное, что произошло в твоей жизни. А может и в моей, — голос Малфоя (низкий и ласковый) странно успокаивал.
Но вопреки ожиданиям Люциуса, Гермиона вдруг ясно и четко ощутила ирреальность происходящего.
«Он и я?! Это же — нонсенс… Это невозможно, даже если оба захотим принадлежать друг другу больше всего на свете! Мы же абсолютно разные… И миры, в которых живем тоже разные — им никогда не объединится в один!»
— Нет! — отстраняясь, твердо возразила Гермиона. — Отпусти меня, Люциус.
— Даже не думай, — в голосе Малфоя звучала упрямая убежденность. Он все еще продолжал обнимать ее.
— Я сказала, отпусти! — резко оттолкнув его, Гермиона снова рванулась, готовая нестись изо всех сил, куда глядят глаза, но тут же была подхвачена сильными руками.
— Хватит! — сквозь зубы процедил Люциус. — Довольно, Гермиона, игры кончились.
А уже в следующую секунду она оказалась опрокинутой на свежую душистую майскую траву, а Люциус, навалившись сверху, не только крепко прижимал ее к земле, но и, обхватив тоненькие запястья, поднял их наверх, сцепляя в замок. Несколько минут они яростно боролись, катаясь по зелени поляны, но силы были явно неравны.
— Успокойся! — сурово произнес Малфой, в какой-то момент снова оказавшийся сверху, и глаза его беспощадно сверкнули в прорезях маски. — Успокойся, малышка, — смягчился он, увидев, как Гермиона снова плачет. И склонившись, начал жарко целовать ее шею. — Перестань сопротивляться… И мне, и себе.
— Не… могу… — всхлипнула Гермиона.
— Можешь… Можешь! — Люциус яростно накинулся на ее губы.
О, нет… Мир закружился. Малфой же… будто пожирал ее. Никогда еще Гермиона не целовалась ни с кем вот так… вот — жадно и бесстыдно.
«Нет же, этого не может быть. Такого не может быть!»
Но губы Люциуса продолжали творить чудеса — они были и нежными, и грубыми, и умоляющими, едва касающимися ее, и властно требующими своего.
Она почти уже задыхалась от ненасытного его рта, когда Люциус оторвался, продолжая путешествие по ее телу дальше. И оно было изумительно… Медленно, дюйм за дюймом, он опускался от шеи к ключицам, а от ключиц к полушариям груди, которую обнажил, резко рванув воздушное платье. И сдернув с себя, наконец, маску, с тихим почти неслышным стоном, прильнул к одному из сосков.
Ощущения заставили Гермиону задрожать — от того, что делал с ней Малфой, всё внутри грозило взорваться. Лишь краем сознания она могла невнятно фиксировать — вот он, нашарив обрывки платья, отбросил их, как ставшую ненужной тряпку, а теперь оторвавшись от одного соска, тут же жадно всосал другой, проведя по бедру и прижимая ее к себе. А потом рука его скользнула ниже, раздвигая мягкие складочки, и Гермиона застонала от острого болезненного наслаждения его прикосновениями.
«Почему? — мелькнула у нее последняя разумная мысль. — Почему именно сейчас и именно с ним, когда он касается меня, хорошо, как никогда?»
Из горла же рвались лишь утробные стоны, вперемешку с еле выдавленным:
— Люциус… Пожалуйста…
Гермиона уже почти прохрипела это, чувствуя, как чуткие пальцы неспешно, но настойчиво кружат по крохотному набухшему бугорку клитора.
И Люциус, отзываясь на ее мольбу, начал двигать пальцами быстрее, одновременно чуть сжав зубы на болезненно возбужденном соске. Это заставило ее громко вскрикнуть и прижать его голову к себе, путаясь пальцами в серебристой копне волос.
А когда он поднялся и склонил над ней довольное ухмыляющееся лицо, Гермионе показалось, что сам Кернуннос требует сейчас своего. Нет больше Люциуса Малфоя, так же, как и Гермионы Грейнджер.
— Уходи! Уходи, иначе я…
— Что, ты? — глухо и чувственно спросил Малфой, сделав шаг. Потом еще один. И еще… Он приближался, а Гермиона снова ощущая себя кроликом, загипнотизированным удавом, не двигаясь, смотрела ему в глаза, краем сознания удивляясь, что он не пытается использовать собственную магию.
— Что, ты? — спросил он еще раз, подойдя почти вплотную и упершись грудью в кончик ее волшебной палочки.
— Я… я не знаю… ничего не знаю… — по лицу Гермионы струились слезы.
Привлекая ее к себе, Люциус забрал палочку и отбросил ее в сторону.
— Все будет хорошо, малышка… — хрипло прошептал он, целуя ее в макушку. — Просто верь мне. Все будет хорошо.
— Это… неправильно… — продолжая всхлипывать, прошептала Гермиона.
— Пройдет время, и ты поймешь, что это — самое правильное, что произошло в твоей жизни. А может и в моей, — голос Малфоя (низкий и ласковый) странно успокаивал.
Но вопреки ожиданиям Люциуса, Гермиона вдруг ясно и четко ощутила ирреальность происходящего.
«Он и я?! Это же — нонсенс… Это невозможно, даже если оба захотим принадлежать друг другу больше всего на свете! Мы же абсолютно разные… И миры, в которых живем тоже разные — им никогда не объединится в один!»
— Нет! — отстраняясь, твердо возразила Гермиона. — Отпусти меня, Люциус.
— Даже не думай, — в голосе Малфоя звучала упрямая убежденность. Он все еще продолжал обнимать ее.
— Я сказала, отпусти! — резко оттолкнув его, Гермиона снова рванулась, готовая нестись изо всех сил, куда глядят глаза, но тут же была подхвачена сильными руками.
— Хватит! — сквозь зубы процедил Люциус. — Довольно, Гермиона, игры кончились.
А уже в следующую секунду она оказалась опрокинутой на свежую душистую майскую траву, а Люциус, навалившись сверху, не только крепко прижимал ее к земле, но и, обхватив тоненькие запястья, поднял их наверх, сцепляя в замок. Несколько минут они яростно боролись, катаясь по зелени поляны, но силы были явно неравны.
— Успокойся! — сурово произнес Малфой, в какой-то момент снова оказавшийся сверху, и глаза его беспощадно сверкнули в прорезях маски. — Успокойся, малышка, — смягчился он, увидев, как Гермиона снова плачет. И склонившись, начал жарко целовать ее шею. — Перестань сопротивляться… И мне, и себе.
— Не… могу… — всхлипнула Гермиона.
— Можешь… Можешь! — Люциус яростно накинулся на ее губы.
О, нет… Мир закружился. Малфой же… будто пожирал ее. Никогда еще Гермиона не целовалась ни с кем вот так… вот — жадно и бесстыдно.
«Нет же, этого не может быть. Такого не может быть!»
Но губы Люциуса продолжали творить чудеса — они были и нежными, и грубыми, и умоляющими, едва касающимися ее, и властно требующими своего.
Она почти уже задыхалась от ненасытного его рта, когда Люциус оторвался, продолжая путешествие по ее телу дальше. И оно было изумительно… Медленно, дюйм за дюймом, он опускался от шеи к ключицам, а от ключиц к полушариям груди, которую обнажил, резко рванув воздушное платье. И сдернув с себя, наконец, маску, с тихим почти неслышным стоном, прильнул к одному из сосков.
Ощущения заставили Гермиону задрожать — от того, что делал с ней Малфой, всё внутри грозило взорваться. Лишь краем сознания она могла невнятно фиксировать — вот он, нашарив обрывки платья, отбросил их, как ставшую ненужной тряпку, а теперь оторвавшись от одного соска, тут же жадно всосал другой, проведя по бедру и прижимая ее к себе. А потом рука его скользнула ниже, раздвигая мягкие складочки, и Гермиона застонала от острого болезненного наслаждения его прикосновениями.
«Почему? — мелькнула у нее последняя разумная мысль. — Почему именно сейчас и именно с ним, когда он касается меня, хорошо, как никогда?»
Из горла же рвались лишь утробные стоны, вперемешку с еле выдавленным:
— Люциус… Пожалуйста…
Гермиона уже почти прохрипела это, чувствуя, как чуткие пальцы неспешно, но настойчиво кружат по крохотному набухшему бугорку клитора.
И Люциус, отзываясь на ее мольбу, начал двигать пальцами быстрее, одновременно чуть сжав зубы на болезненно возбужденном соске. Это заставило ее громко вскрикнуть и прижать его голову к себе, путаясь пальцами в серебристой копне волос.
А когда он поднялся и склонил над ней довольное ухмыляющееся лицо, Гермионе показалось, что сам Кернуннос требует сейчас своего. Нет больше Люциуса Малфоя, так же, как и Гермионы Грейнджер.
Страница 7 из 10
