Фандом: Ориджиналы. Грядёт холодная Самайнова ночь. Не оборачивайтесь, заслышав шорох, не ловите в ладони вороново перо; а лучше — вообще не ступайте за порог, ведь в это время по городам проносится Самайн на своём чёрном коне, и кто увидит его — тот пропал.
Добавить в моё избранное
5 мин, 43 сек 178
Самайн, говорят, знает всё на свете и даже больше, видит то, что другим нипочём не увидеть, чёрной тенью скользит за спиной, и кто встретится с ним глазами в холодную ночь его рождения — обретёт смерть.
Верят этому безоговорочно и потому стараются не попадаться Самайну ни за какие коврижки — да и нужны ли будут коврижки окоченевшим трупам?
Находятся, впрочем, смельчаки, которые лишь посмеиваются и снисходительно блестят глазами. «Сказки это, — фыркают они, — страшилки для малышей, чтоб не вздумали в тёмную ночь за порог соваться. А нам, взрослым, бояться нечего: выдуманный Самайн ничего нам не сделает».
Смеяться-то смеются — но, едва солнце скроется, и сами за порог не ступают. Жгут почём зря электричество, музыку погромче включают — чтобы ни от единой тени не шарахнуться, ни единого шороха не услышать. И шторами, конечно, наглухо закрывают окна, на каком бы этаже ни жили; глаза отводят, твердят, что не хотят мешать соседям своим светопредставлением…
Самайна порой так и подмывает подобраться к квартире: в звонок ли позвонить — и застыть напротив дверного «глазка», в окно ли постучать — и усесться на подоконнике четвёртого этажа, тенью ли просочиться внутрь — и похлопать «смельчака» по плечу.
Самайн лишь снисходительно усмехается: больно надобно тратить время на дешёвые «страшилки». Человеческая фантазия куда богаче, она в тысячу раз лучше запугает, до холодной дрожи доведёт.
Но «подкормить» её никогда не помешает.
И Самайн рассыпает слухи под светящимися окнами, вплетает их в блеск заснеженных звёзд, нашёптывает вечной ночи, раскинувшейся над землёй.
«Неси, моя милая, их по всему миру; пусть каждый слышит, пусть каждый знает. Пусть остерегутся бродить по улицам в ночь моего рождения».
Темнота белозубо оскаливается и тысячью шорохов расползается по миру, чтобы затаиться в каждой подворотне, последним осенним листом опуститься на голову, сжать когтями плечо и доверительно зашептать: «Слушай, слушай, слушай…»
Но это всё — лишь начало, лишь первые штрихи.
Стол накрыт — пора приглашать гостей.
Самайн жестом фокусника достаёт из воздуха можжевеловую свечу, зажигает её щелчком пальцев. Свеча разгорается, расплёскивает своё пламя, и мир вокруг, точно зеркало, отражает огонь: алые блики в пустынных переулках, рыжие пятна на стенах домов, жёлтое мерцание, скользящее по зашторенным окнам; и чёрное небо, подражая свече, переливается небывало ярким северным сиянием.
Самайн шагает сквозь лес, и где он пройдёт — остаётся колыхаться можжевеловая свеча. «Иди к нам», — лукаво подмигивают огоньки, и сберегите высшие силы того, кто поверит их заманчивому блеску.
Травы, заснувшие вечным сном, хрустят под ногами, изо рта вырывается облако пара. Самайн выходит на заснеженное поле, достаёт серебристую флейту — так же изящно, как и можжевеловую свечу, — набирает в лёгкие обжигающе морозный воздух…
От края до края тёмных небес льётся тягучая музыка вечной ночи и лесных огней.
Льётся зов.
«Опустилась тьма, и настало время охоты; не упустим же этот чудный страх безмолвия и страха. Сюда, сюда!»
Ледяную ночь разбивает на осколки топот копыт: чёрный конь летит по полю, и глаза его горят ярче всяких свечей, ярче припорошенных снегом звёзд, ярче северного сияния. А следом, едва касаясь земли, мчатся бесплотные духи, рогатые и хвостатые, с бледными, как снег, лицами и тонкими пальцами.
Самайн вскидывает руку — и конь замедляет шаг. Приближается тихой рысью, шумно фыркает, обдавая лицо горячим дыханием, трясёт густой гривой; бесплотные духи стелются у его ног, перешёптываются и похихикивают, предвкушая охоту.
Самайн гладит коня по шее и легко запрыгивает в седло. Расправляет фиолетово-чёрный плащ, осматривается, хищно прищурившись. Конь дрожит в нетерпении; конь — не конь, а дикий северный ветер, позволивший себя оседлать.
Самайн дёргает поводья: вперёд! — и конь срывается с места.
Морозный воздух когтями дерёт лёгкие, дыхание превращается в крупинки льда. Пальцы сплетаются с поводья: поди разберись, где что, — и только лицо полыхает из-за бешеной скачки, из-за пьянящего запаха вечной ночи, из-за азарта, колючками пробегающего по венам. В сбруе звенят серебристые колечки; летящие духи подвывают и заливисто хохочут — и Самайн смеётся вместе с ними.
Этот смех мурашками пробегает по спине всякого, кому не повезло оказаться на улице, когтями впивается в плечи.
«Вот ты и попался!»
Копыта стучат по заснеженному асфальту, смех громким эхом разлетается во все стороны — Самайн с рогатой-хвостатой свитой проносится по городу. Стеклянные витрины отражают белый череп вместо чёрной лошадиной морды, оскаленные пасти вместо бледных лиц — и дрожат от страха.
У Самайна вороновы перья в волосах, и когда конь мчится по обледеневшим улицам, они рассыпаются, разносятся ветром по чужим домам и порогам, некоторым — прямо в руки ложатся.
Верят этому безоговорочно и потому стараются не попадаться Самайну ни за какие коврижки — да и нужны ли будут коврижки окоченевшим трупам?
Находятся, впрочем, смельчаки, которые лишь посмеиваются и снисходительно блестят глазами. «Сказки это, — фыркают они, — страшилки для малышей, чтоб не вздумали в тёмную ночь за порог соваться. А нам, взрослым, бояться нечего: выдуманный Самайн ничего нам не сделает».
Смеяться-то смеются — но, едва солнце скроется, и сами за порог не ступают. Жгут почём зря электричество, музыку погромче включают — чтобы ни от единой тени не шарахнуться, ни единого шороха не услышать. И шторами, конечно, наглухо закрывают окна, на каком бы этаже ни жили; глаза отводят, твердят, что не хотят мешать соседям своим светопредставлением…
Самайна порой так и подмывает подобраться к квартире: в звонок ли позвонить — и застыть напротив дверного «глазка», в окно ли постучать — и усесться на подоконнике четвёртого этажа, тенью ли просочиться внутрь — и похлопать «смельчака» по плечу.
Самайн лишь снисходительно усмехается: больно надобно тратить время на дешёвые «страшилки». Человеческая фантазия куда богаче, она в тысячу раз лучше запугает, до холодной дрожи доведёт.
Но «подкормить» её никогда не помешает.
И Самайн рассыпает слухи под светящимися окнами, вплетает их в блеск заснеженных звёзд, нашёптывает вечной ночи, раскинувшейся над землёй.
«Неси, моя милая, их по всему миру; пусть каждый слышит, пусть каждый знает. Пусть остерегутся бродить по улицам в ночь моего рождения».
Темнота белозубо оскаливается и тысячью шорохов расползается по миру, чтобы затаиться в каждой подворотне, последним осенним листом опуститься на голову, сжать когтями плечо и доверительно зашептать: «Слушай, слушай, слушай…»
Но это всё — лишь начало, лишь первые штрихи.
Стол накрыт — пора приглашать гостей.
Самайн жестом фокусника достаёт из воздуха можжевеловую свечу, зажигает её щелчком пальцев. Свеча разгорается, расплёскивает своё пламя, и мир вокруг, точно зеркало, отражает огонь: алые блики в пустынных переулках, рыжие пятна на стенах домов, жёлтое мерцание, скользящее по зашторенным окнам; и чёрное небо, подражая свече, переливается небывало ярким северным сиянием.
Самайн шагает сквозь лес, и где он пройдёт — остаётся колыхаться можжевеловая свеча. «Иди к нам», — лукаво подмигивают огоньки, и сберегите высшие силы того, кто поверит их заманчивому блеску.
Травы, заснувшие вечным сном, хрустят под ногами, изо рта вырывается облако пара. Самайн выходит на заснеженное поле, достаёт серебристую флейту — так же изящно, как и можжевеловую свечу, — набирает в лёгкие обжигающе морозный воздух…
От края до края тёмных небес льётся тягучая музыка вечной ночи и лесных огней.
Льётся зов.
«Опустилась тьма, и настало время охоты; не упустим же этот чудный страх безмолвия и страха. Сюда, сюда!»
Ледяную ночь разбивает на осколки топот копыт: чёрный конь летит по полю, и глаза его горят ярче всяких свечей, ярче припорошенных снегом звёзд, ярче северного сияния. А следом, едва касаясь земли, мчатся бесплотные духи, рогатые и хвостатые, с бледными, как снег, лицами и тонкими пальцами.
Самайн вскидывает руку — и конь замедляет шаг. Приближается тихой рысью, шумно фыркает, обдавая лицо горячим дыханием, трясёт густой гривой; бесплотные духи стелются у его ног, перешёптываются и похихикивают, предвкушая охоту.
Самайн гладит коня по шее и легко запрыгивает в седло. Расправляет фиолетово-чёрный плащ, осматривается, хищно прищурившись. Конь дрожит в нетерпении; конь — не конь, а дикий северный ветер, позволивший себя оседлать.
Самайн дёргает поводья: вперёд! — и конь срывается с места.
Морозный воздух когтями дерёт лёгкие, дыхание превращается в крупинки льда. Пальцы сплетаются с поводья: поди разберись, где что, — и только лицо полыхает из-за бешеной скачки, из-за пьянящего запаха вечной ночи, из-за азарта, колючками пробегающего по венам. В сбруе звенят серебристые колечки; летящие духи подвывают и заливисто хохочут — и Самайн смеётся вместе с ними.
Этот смех мурашками пробегает по спине всякого, кому не повезло оказаться на улице, когтями впивается в плечи.
«Вот ты и попался!»
Копыта стучат по заснеженному асфальту, смех громким эхом разлетается во все стороны — Самайн с рогатой-хвостатой свитой проносится по городу. Стеклянные витрины отражают белый череп вместо чёрной лошадиной морды, оскаленные пасти вместо бледных лиц — и дрожат от страха.
У Самайна вороновы перья в волосах, и когда конь мчится по обледеневшим улицам, они рассыпаются, разносятся ветром по чужим домам и порогам, некоторым — прямо в руки ложатся.
Страница 1 из 2
