Фандом: Ориджиналы. Грядёт холодная Самайнова ночь. Не оборачивайтесь, заслышав шорох, не ловите в ладони вороново перо; а лучше — вообще не ступайте за порог, ведь в это время по городам проносится Самайн на своём чёрном коне, и кто увидит его — тот пропал.
Добавить в моё избранное
5 мин, 43 сек 179
Говорят, тот, кто поймает перо, уже не останется жить среди людей: вслед за Самайном уйдёт, не чувствуя ни жажды, ни голода, ни усталости, превратится в одного из бесплотных духов его свиты.
Лишь «говорят» — но даже самые отчаянные смельчаки не рискуют назвать это детской сказкой.
«За мной, мои верные слуги, за мной, моя тёмная свита, — сама по себе поёт флейта за пазухой у Самайна. — Весь мир принадлежит нам в эту ночь, все дороги ложатся под копыта, не осмеливаясь перечить моему слову!»
Города мелькают перед глазами: зашторенные окна, пустые улицы, испуганные витрины, замершие в тени автомобили. Все города одинаковы, все затаились, все напряжённо выжидают, когда отступит ночь и можно будет выдохнуть: никто не пропал, не ушёл вслед за тёмным всадником на чёрном коне.
Все города одинаковы — кроме этого, юного и бесстрашно сверкающего чересчур яркими гирляндами, напевающего неуместно весёлую мелодию.
Ноздри у Самайна трепещут: в воздухе разлито что-то до боли знакомое. Он полной грудью вдыхает вечную темноту — которая оседает в лёгких колючими снежинками…
И терпким запахом хвои.
Самайн натягивает поводья: тише, замедли шаг! Повелительным взмахом руки заставляет утихнуть духов и неторопливо едет по неожиданно людным городским улицам.
Вороновы перья осыпаются на снег, ложатся прохожим на плечи, настойчиво липнут к ладоням. Но те — какая наглость! — не пугаются и не бегут с криками, а толкают друг друга локтями: гляди, гляди! — рассматривают на свет, касаются пушистыми кончиками чужих щёк и губ. И никому не хочется бросать всё, что у него есть, и идти вслед за чёрным конём и стелющимися по снегу духами.
Самайн улыбается — широко-широко, но всё с таким же хитрым прищуром. Он знает, чьи это проделки, знает, кто приложил тут свою руку, кто укрыл город от всеобщего безмолвия и страха в эту длинную-длинную ночь.
Впереди, точь-в-точь на пути коня, стоит девушка — рыжие волосы, зелёный шарф, бежевая куртка с меховым капюшоном. Самайн подъезжает вплотную и насмешливо выдыхает:
— Здравствуй, сестрёнка.
И костяные амулеты на груди взволнованно трепещут.
— Здравствуй, братец, — в тон ему откликается Зима. — Снова творишь своё чёрное колдовство?
Самайн с улыбкой разводит озябшими руками: сама видишь, сама знаешь — и вдруг предлагает:
— Хочешь, прокачу?
Духи разгневанно шипят, бьют себя по бокам длинными хвостами: её, совершенно чужую?! Да ты представляешь, что может сотворить эта скачка с тем, кто не готов, с тем, кто не умеет дышать промёрзшим воздухом и глядеть сквозь несущийся навстречу снежный ветер?!
Самайн сверкает глазами и повторяет — тихо-тихо, едва шевеля онемевшими губами:
— Хочешь?
«Если отвернёшься, отступишь, уйдёшь — я пойму. Но лучше нам уже не пересекаться, не видеться, не искушать судьбу своими играми в любовь.»
А если согласишься — больше никуда от меня не денешься, до конца веков будем вместе, в бедности и богатстве, в горести и радости — или что там говорят люди, принося свои любовные клятвы?
Зима отряхивает рыжие волосы, на мгновение зажмуривается…
И крепко сжимает протянутую руку.
Лишь «говорят» — но даже самые отчаянные смельчаки не рискуют назвать это детской сказкой.
«За мной, мои верные слуги, за мной, моя тёмная свита, — сама по себе поёт флейта за пазухой у Самайна. — Весь мир принадлежит нам в эту ночь, все дороги ложатся под копыта, не осмеливаясь перечить моему слову!»
Города мелькают перед глазами: зашторенные окна, пустые улицы, испуганные витрины, замершие в тени автомобили. Все города одинаковы, все затаились, все напряжённо выжидают, когда отступит ночь и можно будет выдохнуть: никто не пропал, не ушёл вслед за тёмным всадником на чёрном коне.
Все города одинаковы — кроме этого, юного и бесстрашно сверкающего чересчур яркими гирляндами, напевающего неуместно весёлую мелодию.
Ноздри у Самайна трепещут: в воздухе разлито что-то до боли знакомое. Он полной грудью вдыхает вечную темноту — которая оседает в лёгких колючими снежинками…
И терпким запахом хвои.
Самайн натягивает поводья: тише, замедли шаг! Повелительным взмахом руки заставляет утихнуть духов и неторопливо едет по неожиданно людным городским улицам.
Вороновы перья осыпаются на снег, ложатся прохожим на плечи, настойчиво липнут к ладоням. Но те — какая наглость! — не пугаются и не бегут с криками, а толкают друг друга локтями: гляди, гляди! — рассматривают на свет, касаются пушистыми кончиками чужих щёк и губ. И никому не хочется бросать всё, что у него есть, и идти вслед за чёрным конём и стелющимися по снегу духами.
Самайн улыбается — широко-широко, но всё с таким же хитрым прищуром. Он знает, чьи это проделки, знает, кто приложил тут свою руку, кто укрыл город от всеобщего безмолвия и страха в эту длинную-длинную ночь.
Впереди, точь-в-точь на пути коня, стоит девушка — рыжие волосы, зелёный шарф, бежевая куртка с меховым капюшоном. Самайн подъезжает вплотную и насмешливо выдыхает:
— Здравствуй, сестрёнка.
И костяные амулеты на груди взволнованно трепещут.
— Здравствуй, братец, — в тон ему откликается Зима. — Снова творишь своё чёрное колдовство?
Самайн с улыбкой разводит озябшими руками: сама видишь, сама знаешь — и вдруг предлагает:
— Хочешь, прокачу?
Духи разгневанно шипят, бьют себя по бокам длинными хвостами: её, совершенно чужую?! Да ты представляешь, что может сотворить эта скачка с тем, кто не готов, с тем, кто не умеет дышать промёрзшим воздухом и глядеть сквозь несущийся навстречу снежный ветер?!
Самайн сверкает глазами и повторяет — тихо-тихо, едва шевеля онемевшими губами:
— Хочешь?
«Если отвернёшься, отступишь, уйдёшь — я пойму. Но лучше нам уже не пересекаться, не видеться, не искушать судьбу своими играми в любовь.»
А если согласишься — больше никуда от меня не денешься, до конца веков будем вместе, в бедности и богатстве, в горести и радости — или что там говорят люди, принося свои любовные клятвы?
Зима отряхивает рыжие волосы, на мгновение зажмуривается…
И крепко сжимает протянутую руку.
Страница 2 из 2
