Фандом: One Piece. Медведь старается никогда не мешать своему человеку.
Добавить в моё избранное
25 мин, 26 сек 6247
Он же как портовой кот, он дикий, к рукам толком не приручен, — мимоходом говорит однажды хмурый небритый торговец железом, прикуривая от фитиля. — Его хоть гладь, хоть корми, хоть ближе всех к угольному тендеру пусти погреться — а он отогреется, раны залижет и уйдёт. Сам по себе он, Хирург Смерти-то. Вечно будет по свету бродить…
Ибо каждому доля своя.
Ибо каждому да воздастся.
— Проповедники говорят, что мы должны благодарить господа нашего за всё, что он дал нам, — не без едкого презрения говорит смуглый доктор, скривив губы в оскаленной полуухмылке. — Выходит, если так, то я должен благодарить бога за то, что был рождён в Белом городе и должен был умереть? За то, что мою мать во время блокады застрелили солдаты? За то, что по приказу правительства мой город, заражённый свинцом, сожгли дотла? За то, что я тринадцатилетним пацаном слышал, как расстреливали дозорного, давшего мне возможность выжить, и ничего не мог сделать? А я благодарю его за то, что я родился мужчиной, потому что мужчине в Новом Свете жить легче, чем женщине. Как ты думаешь, Бепо: быть может, я умнее прочих?
Море пахнет солью и свободой. Руки молодого смуглого человека пахнут кровью, марганцовкой, солью и жизнью.
Смуглый доктор, расстегнув мятый ворот, задумчиво чешет на шее и выпирающих ключицах шершавые белые рубцы какой-то давно зажившей подкожной заразы, хитро усмехается, сдвинув шапку на макушку, словно прямо на ходу придумывает какую-то хорошую шутку, гладит его по могучей шее, треплет желтовато-белую шерсть, медленно пропуская её меж красных от загара — или, может быть, крови? — пальцев, и угощает медведя душистыми мятными леденцами, не забыв сунуть парочку себе за щеку.
— Хороший ты, Бепо. Будешь когда-нибудь моим старпомом? Или, может, тебе больше нравится навигация?
Медведь в ответ на это мотает головой и дружески пихает его мордой в живот, и человек — его человек — морщится и смеётся.
— Не дерись, башка!
А ещё доктор изредка, с большой неохотой, даёт ему свой слишком большой и тяжёлый меч на красной перевязи и с наслаждением гибко потягивается.
— Придержал бы ты, Бепо, мою шпалу. Спина совсем затекла.
Смуглый человек — доктор, хирург, и медведю это прекрасно ясно. Тот, у кого нет никакого понятия в леченье, никогда не будет колоть человека так, чтоб тот и кровью не истёк, и не умер. Смуглый человек — ведьмак, потому что тот, кто не умеет колдовать, никогда не станет делать всё это на расстоянии. А смуглый человек так делает очень часто — вот потому-то его и боятся.
Ведьмак и доктор — вдвое, втрое страшнее, чем обыкновенный колдун. Люди возмущаются, люди рассказывают разные вещи — такие, что медведь бы перепугался, если бы не был знаком с тем, кому эти вещи приписывают. Но медведь знает: смуглый доктор, который лечит людей, не может быть совсем уж пропащим. Был бы он пропащим, с ним бы не обменивалась укоризненными суровыми взглядами в доках порта острова Хоммерберген, на нейтральной Дозору и пиратству территории архипелага Ит-се-Морбёк, где они обычно чинят механизм субмарины и перепродают контрабандный груз, дико веснушчатая и остроносая долговязая девушка-механик в зелёной рабочей форме, и он бы не улыбался и не отвечал на эти взгляды короткими, будто случайными и небрежными сухими жестами, оправляя потёртую куртку и показывая, что он цел и почти невредим: мол, всё на месте. А рука перевязанная, ну так что ж? Об камень саданулся или ободрал о трос, с кем в море не случается.
И медведь — не боится.
— Знаешь, а Майкл опять расстраивалась, — с какой-то болезненной тоской доверительно говорит смуглый доктор медведю и дружески чешет его за ухом, а медведь вспоминает, как та лохматая девушка в зелёной куртке что-то не без упрёка, вовсе не трудясь утереть нехорошо блестящие глаза, говорила смуглому доктору у доков, когда они отплывали, и сердилась, и сплёвывала табак сквозь щель в зубах, и держала его за перебинтованное запястье, а тот, как-то непривычно молчаливый, слушал, глядя ей в глаза, и уши у него совсем покраснели.
Медведь не шибко тревожится насчёт этого; в конце концов, нет ничего плохого в том, что где-то в южном хоммербергенском порту у корабельного доктора есть девушка; да и то, что она угощает медведя хрустящей кожурой от пресной сыродельной колбасы, компенсирует и её некрасивую привычку дымить самокруткой — по-мужски небрежно, с оттяжкой, — и её руки, взрезанные сизыми полосками татуировок — знаками того, что она состоит в цехе, — и её кожаный передник, пропахший машинным маслом и парными овощами. Нет ничего плохого, что рядом с ней, после долгого плавания, смуглый доктор требует у трактирщика налить ещё хорошего вина, словно хочет набраться за все недели вынужденного поста, а девушка, уставшая на работе — на полуконтрабандном Хоммербергене по старой традиции только женщина может быть главой рабочего цеха, — хмелеет быстрее, неловко мастерит себе самокрутки, тесно придвигается по лавке поближе, дружески жмёт доктору колено под столом и шепчет ему на ухо под натянутую на брови и уши шапку что-то этакое, отчего тот давится вином, возмущённо пытается откашляться, отчаянно заливается смуглой краснотой и морщится.
Ибо каждому доля своя.
Ибо каждому да воздастся.
— Проповедники говорят, что мы должны благодарить господа нашего за всё, что он дал нам, — не без едкого презрения говорит смуглый доктор, скривив губы в оскаленной полуухмылке. — Выходит, если так, то я должен благодарить бога за то, что был рождён в Белом городе и должен был умереть? За то, что мою мать во время блокады застрелили солдаты? За то, что по приказу правительства мой город, заражённый свинцом, сожгли дотла? За то, что я тринадцатилетним пацаном слышал, как расстреливали дозорного, давшего мне возможность выжить, и ничего не мог сделать? А я благодарю его за то, что я родился мужчиной, потому что мужчине в Новом Свете жить легче, чем женщине. Как ты думаешь, Бепо: быть может, я умнее прочих?
Море пахнет солью и свободой. Руки молодого смуглого человека пахнут кровью, марганцовкой, солью и жизнью.
Смуглый доктор, расстегнув мятый ворот, задумчиво чешет на шее и выпирающих ключицах шершавые белые рубцы какой-то давно зажившей подкожной заразы, хитро усмехается, сдвинув шапку на макушку, словно прямо на ходу придумывает какую-то хорошую шутку, гладит его по могучей шее, треплет желтовато-белую шерсть, медленно пропуская её меж красных от загара — или, может быть, крови? — пальцев, и угощает медведя душистыми мятными леденцами, не забыв сунуть парочку себе за щеку.
— Хороший ты, Бепо. Будешь когда-нибудь моим старпомом? Или, может, тебе больше нравится навигация?
Медведь в ответ на это мотает головой и дружески пихает его мордой в живот, и человек — его человек — морщится и смеётся.
— Не дерись, башка!
А ещё доктор изредка, с большой неохотой, даёт ему свой слишком большой и тяжёлый меч на красной перевязи и с наслаждением гибко потягивается.
— Придержал бы ты, Бепо, мою шпалу. Спина совсем затекла.
Смуглый человек — доктор, хирург, и медведю это прекрасно ясно. Тот, у кого нет никакого понятия в леченье, никогда не будет колоть человека так, чтоб тот и кровью не истёк, и не умер. Смуглый человек — ведьмак, потому что тот, кто не умеет колдовать, никогда не станет делать всё это на расстоянии. А смуглый человек так делает очень часто — вот потому-то его и боятся.
Ведьмак и доктор — вдвое, втрое страшнее, чем обыкновенный колдун. Люди возмущаются, люди рассказывают разные вещи — такие, что медведь бы перепугался, если бы не был знаком с тем, кому эти вещи приписывают. Но медведь знает: смуглый доктор, который лечит людей, не может быть совсем уж пропащим. Был бы он пропащим, с ним бы не обменивалась укоризненными суровыми взглядами в доках порта острова Хоммерберген, на нейтральной Дозору и пиратству территории архипелага Ит-се-Морбёк, где они обычно чинят механизм субмарины и перепродают контрабандный груз, дико веснушчатая и остроносая долговязая девушка-механик в зелёной рабочей форме, и он бы не улыбался и не отвечал на эти взгляды короткими, будто случайными и небрежными сухими жестами, оправляя потёртую куртку и показывая, что он цел и почти невредим: мол, всё на месте. А рука перевязанная, ну так что ж? Об камень саданулся или ободрал о трос, с кем в море не случается.
И медведь — не боится.
— Знаешь, а Майкл опять расстраивалась, — с какой-то болезненной тоской доверительно говорит смуглый доктор медведю и дружески чешет его за ухом, а медведь вспоминает, как та лохматая девушка в зелёной куртке что-то не без упрёка, вовсе не трудясь утереть нехорошо блестящие глаза, говорила смуглому доктору у доков, когда они отплывали, и сердилась, и сплёвывала табак сквозь щель в зубах, и держала его за перебинтованное запястье, а тот, как-то непривычно молчаливый, слушал, глядя ей в глаза, и уши у него совсем покраснели.
Медведь не шибко тревожится насчёт этого; в конце концов, нет ничего плохого в том, что где-то в южном хоммербергенском порту у корабельного доктора есть девушка; да и то, что она угощает медведя хрустящей кожурой от пресной сыродельной колбасы, компенсирует и её некрасивую привычку дымить самокруткой — по-мужски небрежно, с оттяжкой, — и её руки, взрезанные сизыми полосками татуировок — знаками того, что она состоит в цехе, — и её кожаный передник, пропахший машинным маслом и парными овощами. Нет ничего плохого, что рядом с ней, после долгого плавания, смуглый доктор требует у трактирщика налить ещё хорошего вина, словно хочет набраться за все недели вынужденного поста, а девушка, уставшая на работе — на полуконтрабандном Хоммербергене по старой традиции только женщина может быть главой рабочего цеха, — хмелеет быстрее, неловко мастерит себе самокрутки, тесно придвигается по лавке поближе, дружески жмёт доктору колено под столом и шепчет ему на ухо под натянутую на брови и уши шапку что-то этакое, отчего тот давится вином, возмущённо пытается откашляться, отчаянно заливается смуглой краснотой и морщится.
Страница 5 из 7
