Фандом: One Piece. Медведь старается никогда не мешать своему человеку.
Добавить в моё избранное
25 мин, 26 сек 6246
Медведь трётся лбом о локоть корабельного доктора, простодушно тревожась, — боится, не рано ли тому вставать; но ровное сердцебиение, спавший жар и — в особенности! — накативший и даже для смуглого человека невиданный жор говорят, что — всё в порядке.
Даже если человек нагрешил много — а медведь знает, что смуглый корабельный врач имеет на душе своей столько грехов, что исповедник устал бы их выслушивать, если б не показал на дверь, — это ведь не причина тому, чтобы ему снились плохие сны. Ведь так?
Плечи, ключицы и лопатки капитана-доктора глубоко и навсегда изодраны плохо затянувшимися, толком не загоревшими и не разгладившимися болезненно-белёсыми рубцами — будто кожу разодрал когтями морской ястреб.
— Это у меня уже насовсем, башка, — объясняет смуглый человек, пожимая плечами, когда они сидят в засаде на Окубане, и медведь потерянно и жалобно скулит, подталкивая носом его чуть шершавую ладонь.
Клеймо пиратского барона, захлестнувшее шрамы и рубцы, прожигает до самого сердца.
А грязные и весёлые моряки — кто нечёсаный и бородатый, кто в выцветшей цветной перевязи через плечо, кто какой — все такие разные, только жадный блеск азарта и жизнелюбия в глазах, роднящий их со смуглым человеком, одинаковый — на портовых улицах вечно проходу не дают.
— Вон Ло со своим медвежонком прёт!
— Эй, смуглянка, кесарить-то уже недоходно?
— Эй, Трафальгар! А попроси мишку сплясать, скука смертная же!
— Может, я так сделаю, чтоб вы поплясали? — лукаво тянет смуглый человек, беспечно сунув травинку в зубы. — Забыли, сколько стоит моя несчастная голова? Я сделаю так, чтоб вы поплясали на чужих ногах, а вы возьмёте мою голову. Как вам такая сделка?
— Так всё-таки хочешь заложить свою башку? — едко хихикает матрос в рваной рубахе. — Небось опять сидишь на пророщенных бобах. Вон какой тощий! Одни кости!
— Не сильно зарываешься, Ло? — хмыкает докрасна загорелый охотник за головами, пробуя пальцем лезвие с хрустом выдвинутой сабли и косясь на товарищей — те настороженно следят за каждым его жестом, выжидая весёлого зрелища, о котором можно будет безбоязненно посудачить, даст бог, всю ближайшую неделю. Какие на берегу у моряков, оказавшихся вне закона, ещё могут быть развлечения? — Не забывай, что ты в розыске. Живым или мёртвым, тебя неплохо оценило правительство…
— А, Одри Фамико? Ты ведь всё ещё мой должник, — беспечно подмигивает доктор. — Это ведь у твоей жены были тяжёлые роды полгода тому — в Карлсбаде, верно? Ты поставил свечку за то, чтоб писклявая девчонка не была похожа на тебя? А то замуж никогда не выйдет.
Наёмник тяжело косится на смуглые худые татуированные руки доктора в засученных по локоть вытертых рукавах — тот рассеянно лузгает засушенные семена красной тыквы маранки, и желтоватая скорлупа хрустко щёлкает у него на зубах — и, без особенной печали и даже с каким-то облегчением вздохнув, прячет оружие и отворачивается, громогласно требуя ещё пива.
Значит, драки не будет.
Медведь достаточно умён для того, чтобы прекрасно понимать: до людей он, конечно, много в чём не дотягивает, но и превосходит их немало. Например, разок ударить лапой — да так, чтоб человек не вздохнул и тут же повалился мешком — это для него запросто. Вот поэтому медведь всегда скромно топчется где-то недалеко или сидит, жмурясь на душное южное солнце, пока смуглый доктор, отирая бессменной шапкой проступивший пот и сжимая мокрой липкой ладонью рукоять несоразмерного меча, оживлённо торгуется с какими-то людьми — такими же, как он, не больно благонадёжными с виду и быстрыми в жестах и движениях, — но тут же вскидывается, услышав его резкое и подозрительно весёлое:
— Бепо! Хеп, помоги-ка мне договориться! — и встаёт на задние лапы, утробно рыча и скаля острые белые зубы.
Медведь ничуть не любит драться, но если бы смуглый человек, тогда ещё нескладный юноша в мятой рубахе, несколько лет назад не купил его, тогда ещё пугливого дикого медвежонка, за пятьсот тысяч, как диковинку и редкость, на тёмном и неблагонадёжном портовом острове Комохи, обменяв эти деньги и ещё столько же на полузадушенного саутского старпома Клейта, ему бы пришлось делать это на потеху на тангалодском архипелаге, где животных рвут и терзают на посмех людям, и ради этого человека — может быть, не очень хорошего, невоспитанного, непонятного и чересчур уж самонадеянного — не жаль ни оскалиться, ни примять кого-то к красной сухой земле.
Мир намного проще, считает белый дзойский медведь, чем это навыдумывали себе дурные люди. Кто делает хорошие дела — тот и добрый. А смуглый человек завернул его в рубаху и унёс с Тангалоды, прижимая к голой груди, когда медвежонку было два месяца, а ему — семнадцатая весна. Вот и выходит: для медведя пиратский доктор — хороший. Доктор здоров, весел и ест картошку — медведь радуется. Всё очень просто, правда?
— Тю! Доктор-то ваш, Трафальгар Ло — это статья особая.
Даже если человек нагрешил много — а медведь знает, что смуглый корабельный врач имеет на душе своей столько грехов, что исповедник устал бы их выслушивать, если б не показал на дверь, — это ведь не причина тому, чтобы ему снились плохие сны. Ведь так?
Плечи, ключицы и лопатки капитана-доктора глубоко и навсегда изодраны плохо затянувшимися, толком не загоревшими и не разгладившимися болезненно-белёсыми рубцами — будто кожу разодрал когтями морской ястреб.
— Это у меня уже насовсем, башка, — объясняет смуглый человек, пожимая плечами, когда они сидят в засаде на Окубане, и медведь потерянно и жалобно скулит, подталкивая носом его чуть шершавую ладонь.
Клеймо пиратского барона, захлестнувшее шрамы и рубцы, прожигает до самого сердца.
А грязные и весёлые моряки — кто нечёсаный и бородатый, кто в выцветшей цветной перевязи через плечо, кто какой — все такие разные, только жадный блеск азарта и жизнелюбия в глазах, роднящий их со смуглым человеком, одинаковый — на портовых улицах вечно проходу не дают.
— Вон Ло со своим медвежонком прёт!
— Эй, смуглянка, кесарить-то уже недоходно?
— Эй, Трафальгар! А попроси мишку сплясать, скука смертная же!
— Может, я так сделаю, чтоб вы поплясали? — лукаво тянет смуглый человек, беспечно сунув травинку в зубы. — Забыли, сколько стоит моя несчастная голова? Я сделаю так, чтоб вы поплясали на чужих ногах, а вы возьмёте мою голову. Как вам такая сделка?
— Так всё-таки хочешь заложить свою башку? — едко хихикает матрос в рваной рубахе. — Небось опять сидишь на пророщенных бобах. Вон какой тощий! Одни кости!
— Не сильно зарываешься, Ло? — хмыкает докрасна загорелый охотник за головами, пробуя пальцем лезвие с хрустом выдвинутой сабли и косясь на товарищей — те настороженно следят за каждым его жестом, выжидая весёлого зрелища, о котором можно будет безбоязненно посудачить, даст бог, всю ближайшую неделю. Какие на берегу у моряков, оказавшихся вне закона, ещё могут быть развлечения? — Не забывай, что ты в розыске. Живым или мёртвым, тебя неплохо оценило правительство…
— А, Одри Фамико? Ты ведь всё ещё мой должник, — беспечно подмигивает доктор. — Это ведь у твоей жены были тяжёлые роды полгода тому — в Карлсбаде, верно? Ты поставил свечку за то, чтоб писклявая девчонка не была похожа на тебя? А то замуж никогда не выйдет.
Наёмник тяжело косится на смуглые худые татуированные руки доктора в засученных по локоть вытертых рукавах — тот рассеянно лузгает засушенные семена красной тыквы маранки, и желтоватая скорлупа хрустко щёлкает у него на зубах — и, без особенной печали и даже с каким-то облегчением вздохнув, прячет оружие и отворачивается, громогласно требуя ещё пива.
Значит, драки не будет.
Медведь достаточно умён для того, чтобы прекрасно понимать: до людей он, конечно, много в чём не дотягивает, но и превосходит их немало. Например, разок ударить лапой — да так, чтоб человек не вздохнул и тут же повалился мешком — это для него запросто. Вот поэтому медведь всегда скромно топчется где-то недалеко или сидит, жмурясь на душное южное солнце, пока смуглый доктор, отирая бессменной шапкой проступивший пот и сжимая мокрой липкой ладонью рукоять несоразмерного меча, оживлённо торгуется с какими-то людьми — такими же, как он, не больно благонадёжными с виду и быстрыми в жестах и движениях, — но тут же вскидывается, услышав его резкое и подозрительно весёлое:
— Бепо! Хеп, помоги-ка мне договориться! — и встаёт на задние лапы, утробно рыча и скаля острые белые зубы.
Медведь ничуть не любит драться, но если бы смуглый человек, тогда ещё нескладный юноша в мятой рубахе, несколько лет назад не купил его, тогда ещё пугливого дикого медвежонка, за пятьсот тысяч, как диковинку и редкость, на тёмном и неблагонадёжном портовом острове Комохи, обменяв эти деньги и ещё столько же на полузадушенного саутского старпома Клейта, ему бы пришлось делать это на потеху на тангалодском архипелаге, где животных рвут и терзают на посмех людям, и ради этого человека — может быть, не очень хорошего, невоспитанного, непонятного и чересчур уж самонадеянного — не жаль ни оскалиться, ни примять кого-то к красной сухой земле.
Мир намного проще, считает белый дзойский медведь, чем это навыдумывали себе дурные люди. Кто делает хорошие дела — тот и добрый. А смуглый человек завернул его в рубаху и унёс с Тангалоды, прижимая к голой груди, когда медвежонку было два месяца, а ему — семнадцатая весна. Вот и выходит: для медведя пиратский доктор — хороший. Доктор здоров, весел и ест картошку — медведь радуется. Всё очень просто, правда?
— Тю! Доктор-то ваш, Трафальгар Ло — это статья особая.
Страница 4 из 7
