Фандом: One Piece. Медведь старается никогда не мешать своему человеку.
Добавить в моё избранное
25 мин, 26 сек 6245
Медведь возится в стороне, заинтересовавшись укатившейся картофелиной: сырая она не больно вкусна и хрустит на зубах, но вот катать и кусать её довольно забавно. — Капитан с ним сейчас разбирается. С ним же всё будет в порядке, верно?
— Да что пирату сделается? У кэпа опыт будь здоров. Напоит Бэру спиртом или вколет наркотик — и починит… Он ж доктор! Только кто сегодня тогда вахту несёт, если Криль выпал из графика? Тико Светлячок, Форэль или Обара?
— Котлин. Он сам попросился.
— Котлин всегда и везде первым просится. И на дежурство, и на грабёж, и на пожрать, — кисло ехидничает Арнетт, оправляя хитро скрученный на бритой голове клетчатый платок, и недовольно кричит: — Бепо! Обжора ты несчастный! А ну плюнь картошку! Это четверть моего пайка на сегодня!
Медведь плавает на субмарине не первый год и уже многое знает о пиратах Сердца.
И то, что они те ещё маргиналы — сумасшедшие, безбашенные, разбитные, постоянно на рожон лезущие, с крышей набекрень сдвинутой, безголовые — иногда даже буквально, — и вечно недоедающие.
И то, что младший матрос Ян Форэль, бывший вор, давал себе обет остричь волосы лишь по вхождении на Гранд Лайн — но на это ушло слишком много времени, и Форэль привык, рассеянно напевая уличные песенки, расчёсывать и заплетать ярко-рыжие длинные и рассыпчатые, как у девушки, локоны, — и в такие минуты его желтоватые мутные глаза становятся такими же рыжими и яркими.
И то, что немногословный, терпящий всякую боль молча Беруджино-Адриано Криль, некогда верой и правдой дослужившийся в Дозоре до офицера, — левша.
И то, что небоевой воспитанный Мурен в очках-консервах, брат отчаянного Тико Светлячка, очень на него похожий внешне, намного трезвее мыслит и уж куда сильнее внутренне — потому что пришёл сюда затем, чтоб не оставлять одноглазого Тико без надзора.
И то, что до тринадцати лет рябой Арнетт редко когда наедался досыта и сейчас вечно таскает в кармане сухари, Блю нянчился с вечно хнычущими маленькими сестрёнками — их у него шесть или семь, и все младшие; Блю старательно пишет им раз в месяц и забавно расстраивается, узнав, что не успел на свадьбу Мари, Энсиры или Нелле, — а Шатти сызмальства помогал родителям таскать тяжёлые металлические сети с выловленной на утреннем рейде рыбой — в посёлке вечно не хватало рабочих рук.
… И то, что капитан-хирург плавает как топор.
Рядом с ним положительно невозможно спокойно поспать: когда субмарину ночной холод окутывает, верный и досадный спутник моря, а медведь устраивается ночью поудобнее и уже видит пятый сон, смуглый человек спросонья переползает на него с койки, не размотав одеяла, и без угрызений совести спит, уткнувшись в жёсткую шкуру носом, и попробуй только пошевелись — сразу своим невозможно острым локтем под рёбра задвинет, потом весь день ходить придётся скособочась. Поэтому медведь долго терпит всю тяжесть ста восьмидесяти фунтов живого тёплого веса и беспощадно мстит утром, на рассвете, — безжалостно спихивает его с себя на покосившийся, ходуном перекатывающийся из-за волн деревянный прохладный пол, ворочает лапой, от души вылизывает и лицо, и шею, и татуированные плечи. Просыпайся, мучитель!
— Иди ты к… матери, башка! Н-н… ненавижу! — спросонья нехорошо ругается смуглый человек, давится смехом, кое-как поднимается, опираясь на локоть, и, взлохмаченный и жмурящийся, не соображая со сна, ожесточённо трёт кулаком слипающиеся глаза и тянется за рубашкой. Медведь рад: теперь доктор будет мыться, натирая голые локти и шею сизым мылом, сморкаясь в пальцы, немилосердно лохматя и приглаживая свои космы, от души выливая на себя ведро прохладной воды, и будет жмуриться от накативших струй, и безуспешно отмывать въевшиеся в кожу загар и грязь, и морщиться и чихать из-за того, что вода попала в нос. А потом не заснёт ещё долго, пока солнце не закатится за море, оставив на морской воде вспыхнувшую огненно-алым полосу, и до следующего вечера медведю не надо с тоской жалеть о том, что снова придётся лежать мёртвой содранной шкурой.
И ещё надо пожелать, чтобы у смуглого доктора был хороший сон, потому что иногда он обречённо и злостно стонет сквозь зубы, беспомощно поджимает босые ноги, наваливает на лохматую голову подушку. Чтобы ему не снились кошмары; пусть уж лучше ему снится что-то мирное и земное, пусть ему снится дом, или семья, или женщина, которую он когда-то ласкал. Потому что иногда смуглый доктор спит плохо — у него начинается лихорадочный жар и сердце стучит чаще; он вцепляется в простыни и мечется, прерывисто и бессознательно шепча:
— Тико, морфий! Больной совсем плох… он сейчас загнётся… на абордаж, мужики… дай… дайте спирта… не трогайте-е-я-а… боль-но-о-о… господи боже…
Медведь лижет прохладным мокрым языком его пылающее лицо и шею, и человек сонно хватается за его шерсть, и вяло пытается выдрать клок, когда шершавый язык проходится по уху, — а утром сидит на камбузе, кое-как умытый и вполне здоровый, и жадно глотает вчерашний суп, и пропускает мимо ушей попрёки Арнетта — мол, капитан капитаном, а есть надо бы побольше, раз фруктовик — и так одни жилы да кости…
— Да что пирату сделается? У кэпа опыт будь здоров. Напоит Бэру спиртом или вколет наркотик — и починит… Он ж доктор! Только кто сегодня тогда вахту несёт, если Криль выпал из графика? Тико Светлячок, Форэль или Обара?
— Котлин. Он сам попросился.
— Котлин всегда и везде первым просится. И на дежурство, и на грабёж, и на пожрать, — кисло ехидничает Арнетт, оправляя хитро скрученный на бритой голове клетчатый платок, и недовольно кричит: — Бепо! Обжора ты несчастный! А ну плюнь картошку! Это четверть моего пайка на сегодня!
Медведь плавает на субмарине не первый год и уже многое знает о пиратах Сердца.
И то, что они те ещё маргиналы — сумасшедшие, безбашенные, разбитные, постоянно на рожон лезущие, с крышей набекрень сдвинутой, безголовые — иногда даже буквально, — и вечно недоедающие.
И то, что младший матрос Ян Форэль, бывший вор, давал себе обет остричь волосы лишь по вхождении на Гранд Лайн — но на это ушло слишком много времени, и Форэль привык, рассеянно напевая уличные песенки, расчёсывать и заплетать ярко-рыжие длинные и рассыпчатые, как у девушки, локоны, — и в такие минуты его желтоватые мутные глаза становятся такими же рыжими и яркими.
И то, что немногословный, терпящий всякую боль молча Беруджино-Адриано Криль, некогда верой и правдой дослужившийся в Дозоре до офицера, — левша.
И то, что небоевой воспитанный Мурен в очках-консервах, брат отчаянного Тико Светлячка, очень на него похожий внешне, намного трезвее мыслит и уж куда сильнее внутренне — потому что пришёл сюда затем, чтоб не оставлять одноглазого Тико без надзора.
И то, что до тринадцати лет рябой Арнетт редко когда наедался досыта и сейчас вечно таскает в кармане сухари, Блю нянчился с вечно хнычущими маленькими сестрёнками — их у него шесть или семь, и все младшие; Блю старательно пишет им раз в месяц и забавно расстраивается, узнав, что не успел на свадьбу Мари, Энсиры или Нелле, — а Шатти сызмальства помогал родителям таскать тяжёлые металлические сети с выловленной на утреннем рейде рыбой — в посёлке вечно не хватало рабочих рук.
… И то, что капитан-хирург плавает как топор.
Рядом с ним положительно невозможно спокойно поспать: когда субмарину ночной холод окутывает, верный и досадный спутник моря, а медведь устраивается ночью поудобнее и уже видит пятый сон, смуглый человек спросонья переползает на него с койки, не размотав одеяла, и без угрызений совести спит, уткнувшись в жёсткую шкуру носом, и попробуй только пошевелись — сразу своим невозможно острым локтем под рёбра задвинет, потом весь день ходить придётся скособочась. Поэтому медведь долго терпит всю тяжесть ста восьмидесяти фунтов живого тёплого веса и беспощадно мстит утром, на рассвете, — безжалостно спихивает его с себя на покосившийся, ходуном перекатывающийся из-за волн деревянный прохладный пол, ворочает лапой, от души вылизывает и лицо, и шею, и татуированные плечи. Просыпайся, мучитель!
— Иди ты к… матери, башка! Н-н… ненавижу! — спросонья нехорошо ругается смуглый человек, давится смехом, кое-как поднимается, опираясь на локоть, и, взлохмаченный и жмурящийся, не соображая со сна, ожесточённо трёт кулаком слипающиеся глаза и тянется за рубашкой. Медведь рад: теперь доктор будет мыться, натирая голые локти и шею сизым мылом, сморкаясь в пальцы, немилосердно лохматя и приглаживая свои космы, от души выливая на себя ведро прохладной воды, и будет жмуриться от накативших струй, и безуспешно отмывать въевшиеся в кожу загар и грязь, и морщиться и чихать из-за того, что вода попала в нос. А потом не заснёт ещё долго, пока солнце не закатится за море, оставив на морской воде вспыхнувшую огненно-алым полосу, и до следующего вечера медведю не надо с тоской жалеть о том, что снова придётся лежать мёртвой содранной шкурой.
И ещё надо пожелать, чтобы у смуглого доктора был хороший сон, потому что иногда он обречённо и злостно стонет сквозь зубы, беспомощно поджимает босые ноги, наваливает на лохматую голову подушку. Чтобы ему не снились кошмары; пусть уж лучше ему снится что-то мирное и земное, пусть ему снится дом, или семья, или женщина, которую он когда-то ласкал. Потому что иногда смуглый доктор спит плохо — у него начинается лихорадочный жар и сердце стучит чаще; он вцепляется в простыни и мечется, прерывисто и бессознательно шепча:
— Тико, морфий! Больной совсем плох… он сейчас загнётся… на абордаж, мужики… дай… дайте спирта… не трогайте-е-я-а… боль-но-о-о… господи боже…
Медведь лижет прохладным мокрым языком его пылающее лицо и шею, и человек сонно хватается за его шерсть, и вяло пытается выдрать клок, когда шершавый язык проходится по уху, — а утром сидит на камбузе, кое-как умытый и вполне здоровый, и жадно глотает вчерашний суп, и пропускает мимо ушей попрёки Арнетта — мол, капитан капитаном, а есть надо бы побольше, раз фруктовик — и так одни жилы да кости…
Страница 3 из 7
