Фандом: One Piece. Медведь старается никогда не мешать своему человеку.
Добавить в моё избранное
25 мин, 26 сек 6244
Медведь видел одну такую бумагу: тот, кто на ней был, такой же смуглый, со светлыми глазами, такой же худой, с таким же голодным выражением во взгляде и такой же непонятной улыбкой; за него дают целых двадцать — или больше, медведь толком не умеет считать — миллионов. Как тут не заволноваться?
— Бепо! — резко, без раздражения осаживает смуглый человек, не поворотя головы, и вынимает руку из кармана. — Не рычи ты! Обойдёмся и так!
Люди больше шепчутся и показывают пальцем.
Подходить подходят редко. Боятся.
Медведь боится таких, как смуглый некрасивый доктор с худыми руками. Медведь совсем не любит таких. Ему больше по нраву люди тёплые, мягкие, несложные. Другие — простые и понятные, спокойно и уверенно ступающие по поросшему морской травой берегу, не прячущиеся за насмешками и едкими колкостями, не разминающие с хрустом обветренные пальцы. Другие — те, чьи желания просты и ясны. Чтобы завтра была хорошая погода. Чтобы уродилась молодая зелень. Чтобы море послало хороший улов.
А морские люди… В общем-то, кое-чем загорелые и бесстрашные морские люди от береговых отличаются.
Вот, к примеру, кок Арнетт. Вечно шмыгающий носом, рябой, замечательно пропахший душистым рыбным наваром, не упускающий возможности поддразнить неистово рыжие космы застенчивого Форэля; а чтобы покрасоваться, Арнетт, размотав длинную леску, ловко вылавливает в кильватере кручёных морских ужей, с видом победителя швыряя на палубу тонкую и длинную, фута в два, рыбину, которая ещё долго извивается и плещет ультрамариновой чешуёй.
Или Салмон — тот самый беспечный Салмон, который в Гильбенштокском порту напросился в команду матросом, имея при себе из особых примет выбитые передние зубы, сразу видно, что задира! — и аккордеон в тяжёлом чёрном футляре: днём он бесстрашно кидается в бой и сжимает кулаки, когда носатый, едкий на слова Марлин очень похоже передразнивает его шепелявость, а вечером залихватски заворачивает на поцарапанном аккордеоне моряцкие песни.
Даже добродушный, со всеми мгновенно ладящий Пингвин с круглыми зелёными глазами и нежным девичьим румянцем, пробивающимся сквозь наветренный загар, если пахнет жареным, хватается за кортик первым, не раздумывая ни единого лишнего мига. Наверное, за одну эту резкость его правильнее было бы прозвать Альбатросом. Вот же дурацкая у него кличка, а ведь имя очень красивое: Сантьяго…
Да и смуглый доктор вроде бы и не такой, как простые люди, — нет, не могут обычные береговые люди быть такими, — а вроде бы и такой же, как они. Чем он, морской человек, от них отличается?
Наверное, именно поэтому дзойскому медведю, который доселе не сталкивался со сложностями и долго боялся воды, он по душе.
Пиратам Сердца — вольным наёмникам-контрабандистам, распрощавшимся с прошлым и не больно-то надеющимся на будущее, — нравится говорить с привязчивым и даже чуточку пушистым медведем. Бепо ласков по натуре: и слушает, и кивает даже — всеми ушами и чуть ли не глазами слушает, и морду в лапы прячет — будто за услышанное извиняется, и рычит иногда.
— А что такого? — хохочет полурасстёгнутый Шатти на камбузе после рассказа о своих очередных не очень удачных приключениях, ероша макушку потерянно заскулившего медведя. — В рыбацком посёлке, где я вырос, добрая треть ребят похожа на моего рыжего папашу Сайдена. Со счёту сбился, сколько у меня братьев и сестёр, честное слово! Может, неспроста?
— Брался бы за овощи — вас девятнадцать, а я один с двумя руками! — огрызается Арнетт и шумно чихает в ладонь, отирая заслезившиеся от едкого лука глаза. — Нечего втирать Бепо про девок, испортишь медведя — капитан тебя по голове не погладит! Или погладит да отрежет!
— Не привыкать! — отшучивается канонир, берётся за нож и сапогом придвигает к себе таз для очисток, разочарованно присвистнув: — Тю-у! Арнетт! А что, сегодня у нас опять картошка?
— Картошка. И кручёный уж в луке. Всё-таки праздник… — Арнетт хмурится и полоскает ножи в холодной воде. — Солнцестояние… Разок можно.
— Пока мы пристанем к Орессенскому хребту, я возненавижу всю чёртову картошку в мире, — без особой печали хрипло сообщает Шатти, ловко перекручивая белеющую прозрачной хрусткой мякотью мёрзлую картофелину под заточенным лезвием, и трётся об локоть неправильно сросшимся носом. — Ненавижу бедность. Сегодня картошка, вчера картошка, завтра картошка, третьего дня снова, боги заберите, картошка. Не спорю, она вкусная, но масла-то нет… Может, молодых яблок пожуём сегодня, а, Арнетто? Хоть малость, да разнообразие!
Арнетт хмуро кивает в знак согласия и передёргивает хребтистыми плечами, на которых раскинула серпами крылья вырезанная чайка, — на камбузе жарко, и кок орудует у плиты полураздетый, в переднике поверх голой груди и с завязанными на поясе рукавами комбеза.
— Ты когда сегодня последий раз Криля видел, а?
— Бэру в медотсеке — ему перебило шкотом локоть левой руки, бедняге, — сочувственно вздыхает Шатти.
— Бепо! — резко, без раздражения осаживает смуглый человек, не поворотя головы, и вынимает руку из кармана. — Не рычи ты! Обойдёмся и так!
Люди больше шепчутся и показывают пальцем.
Подходить подходят редко. Боятся.
Медведь боится таких, как смуглый некрасивый доктор с худыми руками. Медведь совсем не любит таких. Ему больше по нраву люди тёплые, мягкие, несложные. Другие — простые и понятные, спокойно и уверенно ступающие по поросшему морской травой берегу, не прячущиеся за насмешками и едкими колкостями, не разминающие с хрустом обветренные пальцы. Другие — те, чьи желания просты и ясны. Чтобы завтра была хорошая погода. Чтобы уродилась молодая зелень. Чтобы море послало хороший улов.
А морские люди… В общем-то, кое-чем загорелые и бесстрашные морские люди от береговых отличаются.
Вот, к примеру, кок Арнетт. Вечно шмыгающий носом, рябой, замечательно пропахший душистым рыбным наваром, не упускающий возможности поддразнить неистово рыжие космы застенчивого Форэля; а чтобы покрасоваться, Арнетт, размотав длинную леску, ловко вылавливает в кильватере кручёных морских ужей, с видом победителя швыряя на палубу тонкую и длинную, фута в два, рыбину, которая ещё долго извивается и плещет ультрамариновой чешуёй.
Или Салмон — тот самый беспечный Салмон, который в Гильбенштокском порту напросился в команду матросом, имея при себе из особых примет выбитые передние зубы, сразу видно, что задира! — и аккордеон в тяжёлом чёрном футляре: днём он бесстрашно кидается в бой и сжимает кулаки, когда носатый, едкий на слова Марлин очень похоже передразнивает его шепелявость, а вечером залихватски заворачивает на поцарапанном аккордеоне моряцкие песни.
Даже добродушный, со всеми мгновенно ладящий Пингвин с круглыми зелёными глазами и нежным девичьим румянцем, пробивающимся сквозь наветренный загар, если пахнет жареным, хватается за кортик первым, не раздумывая ни единого лишнего мига. Наверное, за одну эту резкость его правильнее было бы прозвать Альбатросом. Вот же дурацкая у него кличка, а ведь имя очень красивое: Сантьяго…
Да и смуглый доктор вроде бы и не такой, как простые люди, — нет, не могут обычные береговые люди быть такими, — а вроде бы и такой же, как они. Чем он, морской человек, от них отличается?
Наверное, именно поэтому дзойскому медведю, который доселе не сталкивался со сложностями и долго боялся воды, он по душе.
Пиратам Сердца — вольным наёмникам-контрабандистам, распрощавшимся с прошлым и не больно-то надеющимся на будущее, — нравится говорить с привязчивым и даже чуточку пушистым медведем. Бепо ласков по натуре: и слушает, и кивает даже — всеми ушами и чуть ли не глазами слушает, и морду в лапы прячет — будто за услышанное извиняется, и рычит иногда.
— А что такого? — хохочет полурасстёгнутый Шатти на камбузе после рассказа о своих очередных не очень удачных приключениях, ероша макушку потерянно заскулившего медведя. — В рыбацком посёлке, где я вырос, добрая треть ребят похожа на моего рыжего папашу Сайдена. Со счёту сбился, сколько у меня братьев и сестёр, честное слово! Может, неспроста?
— Брался бы за овощи — вас девятнадцать, а я один с двумя руками! — огрызается Арнетт и шумно чихает в ладонь, отирая заслезившиеся от едкого лука глаза. — Нечего втирать Бепо про девок, испортишь медведя — капитан тебя по голове не погладит! Или погладит да отрежет!
— Не привыкать! — отшучивается канонир, берётся за нож и сапогом придвигает к себе таз для очисток, разочарованно присвистнув: — Тю-у! Арнетт! А что, сегодня у нас опять картошка?
— Картошка. И кручёный уж в луке. Всё-таки праздник… — Арнетт хмурится и полоскает ножи в холодной воде. — Солнцестояние… Разок можно.
— Пока мы пристанем к Орессенскому хребту, я возненавижу всю чёртову картошку в мире, — без особой печали хрипло сообщает Шатти, ловко перекручивая белеющую прозрачной хрусткой мякотью мёрзлую картофелину под заточенным лезвием, и трётся об локоть неправильно сросшимся носом. — Ненавижу бедность. Сегодня картошка, вчера картошка, завтра картошка, третьего дня снова, боги заберите, картошка. Не спорю, она вкусная, но масла-то нет… Может, молодых яблок пожуём сегодня, а, Арнетто? Хоть малость, да разнообразие!
Арнетт хмуро кивает в знак согласия и передёргивает хребтистыми плечами, на которых раскинула серпами крылья вырезанная чайка, — на камбузе жарко, и кок орудует у плиты полураздетый, в переднике поверх голой груди и с завязанными на поясе рукавами комбеза.
— Ты когда сегодня последий раз Криля видел, а?
— Бэру в медотсеке — ему перебило шкотом локоть левой руки, бедняге, — сочувственно вздыхает Шатти.
Страница 2 из 7
